Немезида белая

— Откуда вам известно об особенностях моего дара?

— Вы — часть истории, которую мне приходится писать. Поэтому я знаю всё и о вас.

— Только посмотрите на него! — хмыкнул я, приближаясь вплотную к комиксисту. — Всемогущий демиург, да? Уж не пытаешься ли ты, дружок, выдать себя за сочинителя наших жизней?

Блип снова улыбнулся, глядя в район моих кроссовок.

— Демиург? Совершенно точно — нет. Скорее летописец. Я пишу и рисую комиксы — воспроизвожу в доступной мне форме понятную часть поступающей информации.

— Поступающей откуда?

— Оттуда.

Он указал на одну из стен, полностью изрисованную цветными треугольниками, квадратами и окружностями, выполненными в пастельных тонах. В компиляции фигуры образовывали причудливые узоры, от которых очень скоро начинало рябить.

— И на что мы смотрим? — спросил я.

— На другой мир, — ответил Блип.

— На его часть, — поправила Видана.

Она пересекла помещение, не отводя взора с настенной живописи. Глаза ее вновь потемнели до ультрамарина.

— Если правильно понимаю, вы использовали базовый набор геометрических фигур для отображения архитектуры некоего иного измерения?

— Верно.

— Но это — только алфавит. Причем его малая часть. Почему вы не использовали платоновы тела?

— Причина проста: я не знал, что с ними делать.

— Платоновы тела? — спросил я.

— Пять правильных многогранников, — пояснила Видана. — Тетраэдр, гексаэдр, октаэдр, додекаэдр и икосаэдр. По Платону, именно они являются геометрическим отображением устройства Вселенной в трехмерном евклидовом пространстве.

— А, ясно…

— Уверен, — сказал Блип, — как архитектор, вы сумеете понять общую картину.

— Уже вижу ее. — С одного из стеллажей напарница схватила черный маркер. — Позволите?

Толстяк повел плечами:

— Mi casa es su casa.

Твердой рукой Дана принялась чиркать по ровной поверхности.

И Остапа понесло. Разноцветная двухмерная картинка Блипа продолжилась монохромным перемежением многогранников и сфер. Изламывая, вытягивая и сужая фигуры из базового набора Блипа, моя спутница создавала письменность метаязыка.

На моих глазах распускалась алхимия геометрии, и, хотя суть происходящего ускользала от меня, я не переставал любоваться Виданой. То, как она творила прямо на ходу, как уверенно и четко воспроизводила черным маркером лишь ей одной видимую картину бытия, приковывало внимание и вызывало восхищение.