Всего лишь всего

А уж ясен день, все эти режиссёры их видели. «Видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют», – вспомнилось из рекламы слухо-оптического аппарата. Надо же, реклама – а в точку.

Кирс сам не знал, почему так решил (отец бы сказал – втемяшилось), но переубеждать себя не собирался: его любовь – не кадушка с лягушкой, не куаааааа. Это может быть только летящесть с золотящестью. А то, что у него этого летящего золота быть как раз и не может, потому что не может быть никогда, так на то она и мечта. Имеет право. Законом не запрещено.

Наверх, навстречу Кирсу, цокала каблучками сестричка с травматологии. Ничего так сестричка. А с этой позиции, сверху, такие открываются... Лаконичным «Я неисправим!» додумал Кирс свои доприёмные мысли.

На приёме дежурила Алла Маратовна, клуша ещё та, но... «Я неисправим!!!».

– Такая срочность? Полседьмого однако, – пожурил он Маратовну, что было, конечно, против субординации (она врач, он фельдшер), да и здравого смысла мимо: она-то при чём?

– Предынфарктное, – фыркнула Маратовна.

– И где?..

– Завозят... – Едва заметное движение головы в сторону входа.

Кирс подтелепался к двери и... это ещё что?

У неотложки стояли: 1. врач неотложки, 2. совсем молодюсенький паренёк (на коленях), 3. инвалидное кресло-коляска. В коляске сидела дама лет пятидесяти, бледная как смерть, худая, седая – но именно дама, так она выглядела. Перед нею паренёк и стоял на коленях, что-то ей объясняя или даже уговаривая. До Кирса долетало: «Ты не волнуйся... Всё будет хорошо, вот увидишь.

Всё это выглядело как в среднепаршивой пьеске. Врач, что называется, бил копытом – видно было, что ему всё это уже во где. Парень причитал и причитал, хотя дама никак не реагировала, не похоже было, что она вообще его слышит.

– Да не может она быть ветераном! – возмутился Кирс. – Сколько ей?

– Приграничный конфликт, Чёрное лето. Переводчицей была. Третий десяток на каталке.

– А, ну если так...

Паренёк наконец завёз даму (маму?), полностью перетянув внимание Кирса на себя. Странный, очень странный паренёк.

Одет в неприметное, серое, а по причёске так на стиле – длинные, по плечи, блестящие волнистые волосы лежат как на картинке. Пальцы в кольцах, на запястье массивный браслетище с каменьями. Но страннее всего глаза. Чёрные, глубокие, задержишься на секунду – и проваливаешься как в тоннель. А тоннель-то ещё и горящий. Если бы надо было нарисовать чёрный огонь, стоило бы позвать этого товарища и с него рисовать, с его глаз – так они горели.