Братья крови

Дрогнули иные, кто еще мог сражаться, ибо едва ли не половина познанских рыцарей — впрочем, как и ортельсбургцев, — лежали мертвыми или близкими к тому, под копытами хрипящих коней. Но Яранд из Бруздева громко воззвал к Господу, моля прибавить силы уставшим руками и крепости измученным душам, устыдил дрогнувших и вновь повел нас битву.

Копье мое сломалось, меч иззубрился, щит треснул пополам, но к тому времени «Белый орел» вновь взметнулся над полем брани, когда подоспели ближние рыцари короля Владислава — Земовит младший, князь Мазовии, Федушко и Сигизмунд-Корибут, литвинские князья.

Я бил и бил, думая лишь о том, чтобы не разжать ладони и не потерять стремя. Плечо онемело пот заливал глаза. Мой конь храпел и уже не мог бежать — только шагал, тяжело поводя боками и понурив гордую голову. Чей-то меч, скользнув по шлему, погнул мне оплечье, но боли я не чувствовал.

Славный то был день. В такой и умереть не страшно, ибо что может быть достойнее для благородного рыцаря, чем смерть за своего короля и за свою землю? Жаль только, что вместо благородного рыцарского поединка один на один, на поле под Таненбергом мы сошлись в беспорядочной свалке, где получить предательский удар в спину оказалось так же просто, как выпить кружку пива в придорожной корчме.

Здоровенный немец в топльхельме, украшенном черными и белыми перьями, налетел на Олешека из Барцин, герба Брама, моего давнишнего друга, стукнул его по затылку палицей, выбив из седла, и направил коня ко мне. Я прикрылся щитом от его удара, ощутив, как заныла рука, взмахнул мечом.

.. И промахнулся. Затупившийся клинок мой лишь скользнул по черно-белому плюмажу, а тяжелая палица вдруг приблизилась к прорезям шлема, заслонив и небо, и землю, и сражающихся рыцарей.

— Mater Dei, ora pro nobis[1]... — успел прошептать я, а потом искры вспыхнули перед моими глазами, и непроглядная тьма заволокла сознание.

Очнулся я от холода.

С неба, затянутого низкими тучами, лил дождь, пропитавший всю одежду.

Поперек моего живота лежало чье-то безжизненное тело.

Одному Господу известно, каких трудов стоило мне выпростать из-под него ноги. Еще столько же времени я потратил, чтобы избавиться от щита. И лишь после того, скинув латные рукавицы, стащил с головы шлем. Ледяные струи обрушились на лоб и щеки благословением небес. Долго, очень долго, лежа на спине, я ловил капли пересохшими губами, а потом попытался встать, опираясь на меч, словно на клюку.

Над полем разносился тихий и жалобный, тысячеголосый стон.