Белое пламя сердца

— Кто у нас автор? Кто сюжетный тиран и повествовательный деспот? Кто книгу пишет, в конце концов?

— Порой создается впечатление, — закашлялся «тиран и деспот», потянувшись за одним из спреев, — что вы, негодяи, просто приходите ко мне по очереди. И рассказываете каждый свою историю, противореча друг другу, злостно привирая и переходя на личности.

Он продышался, вернул емкость за клавиатуру и откинулся обратно в кресло.

— Ведь что занятно-то: я осознаю, что все вы — плоды моего слегка разогнанного, как игровой процессор, воображения.

А эта вот писанина, — парень ткнул пальцем в монитор, — отборнейшая графомань. Ты, например, классический собирательный образ. Я честно тырил у Роулинг, Толкина и Пратчетта, в чем прекрасно отдаю себе отчет. Но остановиться не могу. Затягивает.

— Насчет воображения — спорить не стану, — Румфорд вкусно затянулся, и табачный дым поплыл в сторону приоткрытой форточки. — Я вообще никогда не спорю, обрати внимание. Только помни: оно в обе стороны работает. Как пламя — может согреть, а может обжечь.

Вот сейчас задумайся: почему ты звучишь, словно пьяный трактирный вагант?

Вит помрачнел и уткнулся носом в шарф.

— Давай не будем… о пьяных.

— Да, я знаю, — после недолгого молчания вымолвил колдун. — Он ушел. Он сказал, что стыдится своей слабости и не хочет, чтобы сын получал дурной пример…

— Я же сказал! Давай! Не будем! — сорванный голос звенел не выплаканными слезами. Румфорд сел ближе, поднял руку, потом замешкался, снова потянул табачный дым, опустил ладонь и вернулся на место.

— Прости. Прости. Но вернемся к твоей болезни. Что ты сделал вчера, когда мама, закрыв за ним дверь, разбила любимую салатницу и упала на пол?

— То, что должен был, — пожал плечами Вит. — Подошел, сел рядом, обнял. Сказал, что все будет хорошо. Что мы справимся. Это нормальная человеческая эмпатия, она так работает.

— Ну-ну, — улыбнулся волшебник, — ну-ну. И мама пришла в себя. Встала, подмела осколки, потрепала кое-кого по давно не стриженному затылку… А потом у этого «кое-кого» поднялась температура, обложило горло, слабость, ломота, головокружение…

— Да ерунда, — нос вернулся в шарф, и теперь низкий хрип звучал еще и приглушенно.

— Подумаешь, тридцать восемь. Я однажды с таким подогревом в школьном спектакле играл. Русичка пришла в восторг: ах, какой Чацкий — пылкий, бледный, взмокший от возмущения! Правда, когда прочухала, что не в актерском таланте дело…

— Вот-вот, — улыбка повторилась. — Вот-вот.