Белое пламя сердца

Может, перепутают и пропустят…

— Пропустят, — прогрохотало откуда-то издалека ревущим горном доменной печи, и пламя в теле человека улыбнулось. — А то я им… Ух, я им!

Фигура медленно поднялась, постояла, словно к чему-то прислушиваясь, а затем уверенно двинулась к двери в родблок.

А еще через какое-то время — пара минут, сотня столетий? — из-за той же двери донесся приглушенный, но явственный, какой-то совершенно кошачий по смыслу и по содержанию вяк.

Потом наружу на четвереньках выполз Вит.

***

Она назвала его Виталиком.

Она — назвала — сына — Виталиком. Интересно, счастливый отец в курсе? О, белое пламя, Deithwen Addan, какие же глупости в голове. Впрочем, пламя теперь ни при чем. Он понял это, когда младенец протянул свою крохотную ручку и положил ее на хрупкую, перевитую синими венами, молотящую неровным пульсом и наверняка соленую грудь. Дар ушел — и дар родился. Один из многочисленных принципов сохранения всего подряд.

На этот раз не было даже судорог. Просто взгляд становился все более сухим и прозрачным, ступни расползались по сторонам, как у борца, взятого на удушающий, а пальцы стремительно белели, теряясь на фоне стерильных пластиковых подлокотников.

Это хорошо. Это просто.

Перепуганный Андрей унесся, что-то крича — кажется, «человеку плохо!» и еще «помогите». Вслушиваться оказалось тяжело. Голоса доносились смутно, глухо, словно через стенку в коммунальной квартире — в одной из тех, что прячутся по глубоким дворам, робко выглядывая оттуда на центральные улицы, если повезет.

Ему однажды повезло. Но у любого «однажды» есть «наконец».

Где-то рядом — и при этом бесконечно вдалеке! — будто скрипнула старая, рассохшаяся дверь. Прошуршали полы не раз штопаного походного плаща, звякнули бубенцы на полях шляпы. Пахнуло ароматнейшим табаком. Румфорд уселся рядом и похлопал по теряющему чувствительность плечу.

— Если тебя волнует мое мнение, ты поступил правильно. Нет, не так. Ты поступил верно. Сделал то, что должен был сделать; то, что не мог сделать никак иначе.

— Хорош цитировать моих любимых писателей, — серо улыбнулся Вит, оползая в кресле все ниже. — Я же говорил, ты глюк. Иной причины твоему всеведению нет.

— Не спорю, — волшебник тоже шевельнул уголками губ, а потом сжал плечо сильнее. — Я никогда не спорил, как ты помнишь. А теперь вставай, пошли. Пора.

Вит с трудом, удерживая фокусировку зрения усилием воли, поднял взгляд. Прямо перед ним в стене стояла та самая дверь. Рассохшаяся. Старая. Открытая.