Голос пугающей пустоты (Стеклянные небеса 2)

Все, что происходило дальше, Джейл помнила лишь урывками — да и в тех настоящее мешалось с прошлым, а прошлое — с безумными бреднями ее сознания.

* * *

...Вечереет. Сапфир и Жемчуг проглядывают светящимися монетами на наливающихся темнотой небесах. Кройх расхаживает по хлюпающей под ногами земле, нервно сцепив руки за спиной. Его товарищи неподалеку выкапывают яму, используя вместо лопат свое оружие. Видимо, кто-то умер. Наверное, один из тех, кому здорово досталось от Теолрина. Жаль, что не Мощный. Хотя нет. Его Джейл хотела бы самолично свести в могилу — это она понимала даже сейчас, когда разум плавает в тумане полубезумия.

Джейл делает вдох, и ее организм отзывается протяжным хрипом и дикой болью в груди, такой сильной, что на лице вот-вот проступят слезы.

— Как ты это сделал? — допытывается Кройх Теолрина, что сидит, связанный, под прицелом стеклострела Проповедника. — Что ты сделал с костром?

Теолрин молчит. Джейл кажется, что его взгляд направлен в какую-то несуществующую точку. Наконец, Теолрин чуть поворачивается в ее сторону, и Джейл видит его исполосованную щеку, которую теперь украшает плеяда рубцов, отдаленно напоминающая паука.

Джейл жаль Теолрина, однако она понимает, что одной жалости недостаточно. У них в Кавенгоне бытовала поговорка: жалость — самая мелкая из разменных монет. В большинстве ситуаций жалость не стоит ровным счетом ничего. Как, например, сейчас.

— Хочешь молчать? Молчи, молчи, — раздраженно приговаривает Кройх. — Вы с Гелиотской Ведьмой сполна ответите за все, уж поверь.

Зверский кашель начинает разрывать ее легкие. Вслед за ним начинает дико болеть левая рука. Хочется спрятаться от этой боли, хочется дышать, как прежде...

Джейл пытается приподняться, чтобы попросить воды, но внезапно окружающий мир начинает тускнеть, а саму ее резко тянет назад...

* * *

...Она стоит в булочной, нервно переминаясь с ноги на ногу и стреляя глазами по сторонам. Снаружи зима, уже четвертая по счету с той поры, как она потеряла отца. Здесь тепло, в отличие от ее чердака.

Здесь пахнет свежим хлебом и ароматными лепешками. Здесь, если постараться, можно в людный час стащить с прилавка буханку — а то и две. Главное, чтобы не заметили — она устала бегать от стражников по всему городу.

Ее взгляд падает на посыпанную кунжутом булку, которую юноша в белом фартуке только что выложил на прилавок. Живот требовательно урчит. Она уже давно не ела нормальной еды, и теперь переживает, как бы в нужный момент ее не подвели ноги. Ничего.