Драконов бастард

Тобиус ступил на святую землю, в обитель веры, и направился по узким улочкам, принадлежащим Церкви, к величественной громаде соборного храма Ордерзее, подбоченившегося контрфорсами и ощетинившегося острыми пиками башен. В полумраке, совсем один, он пересек площадь под строгими взорами ангелов, украшавших фасад, и постучал в огромные двери Тамплор-касидралле-да-Ордерзее. В створке открылось маленькое окошко.

— Кто пришел к дому Господа-Кузнеца в неурочный час? Кому не спится в ночи?

— Я Тобиус Моль, магистр…

— Не знаем таких! — резко оборвал его привратник и закрыл окошко.

Пришлось стучать второй раз.

— Кто пришел к дому Господа-Кузнеца в неурочный час? Кому не спится в ночи?

— Грешник Тобиус пришел покаяться.

Окошко закрылось, а створка, наоборот, приоткрылась.

— Входи, — сказал голос, — для кающихся двери храма открыты всегда.

Тобиус вошел под величественный свод, и на плечи его уже всем весом рухнула невидимая гора. Концентрация святой силы в стенах собора могла бы и архимага превратить в бессильного смертного.

— Ступай к алтарю, — посоветовал привратник из густого полумрака у дверей.

Пройдя мимо рядов длинных скамей и чуточку привыкнув к тяжести, Тобиус опустился перед алтарем на колени и прочитал короткое молитвенное четверостишие. Со стен на него взирали образы святых апостолов, мучеников и ангелов, а с самого алтаря смотрела статуя белого камня, изображавшая мужчину с длинными вьющимися волосами, бородой и усами.

— С чем пришел ты в храм, сын мой? — услышал волшебник мягкий голос у себя за спиной.

— Я грешен, отец.

— Как и все мы. Но какой грех ложится черной сажей на твою душу сейчас?

— Убийство человека.

— Вот как… — Голос незримого клирика не потерял мягкости, но в нем проскользнула горечь. — Поведай мне.

— Я помогал добрым братьям выследить злокозненного малефикарума, убивавшего людей и творившего над ними ужасное. Мы нашли его логово, а потом едва не упустили. Я догнал его, навязал бой, он призвал себе в помощь силы из самого Пекла. Тогда я убил его.

Тобиус не оборачивался, а священник ничего не говорил.