"Черная" ведьма

Если уж помирать, то делать это оглушительно, чтобы даже кусочка его тела не досталось врагу.

Внезапно он почувствовал возле себя дыхание. Дернулся, чтобы схватить нож, но тут же свалился обратно: развороченный бок, с торчащими наружу ребрами не позволял резких движений. Клауд с трудом обернулся. Возле него, как ни в чем не бывало, сидел в разорванной рубашке новичок. Он улыбался, смотря на Клауда как журавль смотрит на раздавленного червяка: есть его или не есть? Клауду было всё равно. Хочет, пусть убьет, все равно жить осталось минуты.

Может быть даже лучше быть милосердно убитым, чем терпеть эту разрывающую внутренности боль.

Но новичок спросил:

- Жить хочешь?

Клауд сначала не понял вопроса. Какая жизнь с кишками наружу? Но, увидев безумные зеленые искры в глазах вопрошающего, внезапно, сам не понимая какая муха его укусила, решился:

- А что, это возможно?

- Почему бы и нет?! – задорно отозвался новичок. – Ты боль любишь?

В голову Клауда пришла мысль, что над ним шутят, и он отвернулся.

Тратить остатки сил на глупые вопросы он не собирался, и так обливается потом от боли и молчит только потому, что в него с детства вбили: «Страшно – не плачь, больно – молчи, отчаялся – иди вперед». Девиз аристократов древности, забытый и выброшенный на помойку истории. Он, последний из рода, помнил, и умереть собирался так, как жил – с гордо поднятой головой, молча.

- Я не шучу!

Как новичок оказался с другой стороны Клауд не увидел. Может, на секунду потерял сознание. Светловолосый расплывался перед глазами.

- Так как? Хочешь жить? Я последний раз спрашиваю. Если нет – я уйду.

В голосе настырного новичка сквозило явное разочарование, и Клауд решился. А почему бы и нет?! Сдохнуть он всегда успеет, а жить… Слишком аппетитно и невероятно звучит это слово, чтобы не попытаться его проглотить.

- Жить, – произнес он, чувствуя на губах вкус собственной крови.

- Отлично! – возрадовался светловолосый. – Только учти, будет очень больно.

Клауд кашлянул, живот и грудь рвануло немыслимой болью.

Он усмехнулся: больнее, чем сейчас, быть уже не может. И кивнул.

Ошибся. Может. Кричать он не начал только потому, что понимал, что закричи он, и сюда сбегутся враги. Штрафники живы, пока о них не знают. Тело содрогалось, его трясло, пот заливал лицо и глаза, он сжимал кулаки до хруста, вбивая костяшки пальцев в рот. Он не понял, когда боль стала потихоньку отступать. Всё тело болело, но это была тупая ноющая боль, а не нестерпимая резь.