Турнир

– Так и быть, я сниму с тебя все подозрения, даже если они появятся.

«Придётся много заплатить. Сомневаюсь, что ты вообще потратишься на меня».

– Парень ведь всё равно умрёт. Зачем проливать лишнюю кровь?

– Действительно… – пробормотал Годвин.

– Что?

– Говорю: действительно. Зачем столько убийств в такой хороший день? Хватит и одного.

Годвин швырнул двуручник. Клинок описал дугу, вонзился в Ингрид и вместе со стулом протащил её на улицу, едва не сбив дверь. Наёмники остолбенели. Годвин воспользовался этим, бросил первую попавшуюся микстуру в одного из них, подскочил к стене с инструментами и взял топорик.

Бойцы были застигнуты врасплох. Тот, в кого попало снадобье, завопил, протирая глаза, а с двумя другими Годвин уже мог справиться.

– Даже если у вас получится ранить меня, я всё равно прикончу обоих, – предупредил он, взмахнув колуном. – А она теперь не заплатит вам ни монеты. Есть ли смысл рисковать?

Наёмники переглянулись. Недолго думая, один схватил за шкирку кричащего товарища, и оба отступили к двери, направив клинки на Годвина.

Вышли они также, как и вошли: быстро и неуклюже.

И ушли недалеко.

– Именем закона, сложите оружие! – послышалось снаружи.

Улицу внезапно озарил свет факелов, и наёмники заскочили обратно. Вслед за ними вошла знахарка со стражниками и Годвин выругался, узнав одного из них.

Рыжеволосый юнец в плаще командира выпучил глаза и коснулся разбитого носа. Он осмотрел Годвина, задержавшись на руке с топором, взглянул на двуручник в теле Ингрид и ухмыльнулся.

– Прости, – проговорил парень. – Взять их!

Годвин бросился к окну и выпрыгнул на улицу. Прямо перед ним появился патруль. Увидев топор и услышав крик «поймать его!», стражники ринулись в погоню, а Годвин рванул прочь, но встретил ещё отряд и попал в окружение.

«Ну вот. Прекрасно. Ещё в тюрьме мне посидеть не хватало».

Тьма сожрала всё вокруг. Лишь изредка факелы проходящих мимо охранников прорезали её бесконечную чёрную пасть. Абсолютно ничего не попадалось на глаза.

Но Годвин научился видеть без них.

Теперь смотрел ушами, носом. Грохот металла и вопль показывали, как очередного бедолагу заковывают в цепи, а шорох в трех метрах давал понять, что сидящий напротив узник уснул и теперь очнувшись ищет съеденный грызунами кусок чёрствого хлеба. Нос иногда сообщал, что приближается протухшая кислая похлёбка, но в основном изображал одну картину: кровь, моча, дерьмо.

«Причём, судя по всему, моё», – подумал Годвин и скривил губы в страдальческой улыбке.