Седьмой Круг. Свой путь

– Не может… быть… – обреченно князь выронил меч: руки его обмякли.

Следующим днём после свидания с княжной в Медвежьем Хрене, Леонард пробудился здоровым и обновлённым. Исцелили его радость и благодать, и ноги не подкашивались больше во время ходьбы. И Виго был непривычно довольным, напоминая при всяком удобном случае, что вот-вот дорастёт гомункул, и что выдался он на редкость славным и крепким. Лео и не знал, как правильно реагировать на все эти многообещающие заявления алхимика, но с удовольствием подметил, что старик ворчит и сетует разительно меньше обычного.

За тем последовали самые сладкие и светлые деньки в жизни молодого мага. Хоть и запели морозные ветры о стремительно надвигающейся зиме, существование Лео полнилось теплом от встреч с Мирой. Каждый день, точно в полдень за ним приезжала благолепная карета и увозила его ко дворцу, где у высокой ограды его ожидала княжна. Улыбчивая и приветливая, она радовала его своими добрыми словами, ясными взглядами и распрекрасными нарядами из теплых покровов и куньих мехов.

И Леонард словно бы попал в сказку в кой-то век. Самую добрую и ласковую из всех, что только можно сочинить. До поздних вечеров, а иногда и до глубокой ночи он проводил время с ней, беззаботный и счастливый. И где только им не пришлось побывать: с удовольствием Мира знакомила его с Бролом и тем цивилизованным прогрессом, какое годами, шажочек за шажочком, прививал горожанам её отец.

А значимых и живописных мест нашлось предостаточно. Леонард и не думал прежде, что север уважает и чтит ценность культуры, хоть и своеобразной, пасмурной и редко изысканной.

И барды его, и поэты восторгали и веселили публику своими сумасбродными задумками там, где людьми набиты были улицы теснее всего. На самопальных сценах, а то и на ветхих пустых коробках, глашатаями стояли они и читали, пели, травили забавные каламбуры.

Бряк, да кряк, сказал мертвяк, я служить не буду.

Чернослов не думал так – проучил паскуду.

Но не слушался мертвяк, страшно трепыхался.

И тот горе-чернослов без башки остался!

И проникался Лео дурным, безобразным и неприличным их весельем, к какому быстро он попривык.

И с каждым днём забавляли его непристойные, глумливые сочинения сильней и сильней.

В те моменты она была рядом с ним. А когда терялись они средь людей, столпившихся у подмостков особенно талантливо выступающего барда, он тихонько, чтоб никто не видел, брал её за руку, и она крепко сжимала его ладонь в ответ бархатной своей, мягкой ручкой.