Взыскующая Совершенства

вкусно! – Пока нежить не слишком мешает, мы можем подождать. А уничтожение могильника поможет в налаживании отношений с гноллами... Так что война, как и говорил герр Клаузевиц, станет продолжением политики.

– Я поняла, миледи, – Лина улыбается мне. – Любое военное действие должно служить улучшению внутренней или внешней политической обстановки, я права?

– Да, – запиваю соком вкуснейший салат. – Только сейчас меня эта максима не радует. Мы не можем останавливаться в развитии, но направлений для атаки я не вижу.

– Это, миледи, – вступает молча уничтожавший завтрак Михал, – если вы соблаговолите выслушать...

– Разумеется, соблаговолю, – благосклонно киваю Михалу. – Михал, ты — командир отступников. И твоё слово в совете значимо.

Парень смущённо опускает глаза:

– Миледи, это... Парняга из Скрытолесья, что налог привозил, рассказывал, что у них там рядом разбойнички завелись. Вроде какого-то охотника убили, раздели полностью...

Мнда. Конечно, если эти разбойники таких достоинств, что позарились на крестьянскую одежду — это ни разу не экспа.

– Хорошо, Михал, – собственно говоря, мои размышления для всех присутствующих мучительно очевидны. – Посмотрим, что там за лихой народ и где он засел.

Храм Масок, деревня Летний Костёр. То же время.

Ещё не слишком старый мужчина лежит, прикованный к алтарю. Его взгляд в панике шарит по интерьерам, а рот заткнут кляпом.

Из полумрака выходит девушка. Тьма её волос обрамляет прекрасное и хищное лицо, яркая зелень глаз пугает прикованного ещё больше, чем нож в её руке, а фиолетовые ленты, не скрывающие стройного и аппетитного тела, развеваются при каждом движении.

Девушка заводит литанию, в которой жертва не понимает ни слова. Ломаный ритм того, что звучит для бывшего жреца Владыки Света бессвязными выкриками, потихоньку подчиняет себе изнемогающий от страха и вожделения разум.

Жрица встаёт на алтарь — и, не прекращая песнопения, опускается на бёдра мужчины. Несмотря на ужас его положения, он возбуждён — и жрица использует это, двигая бёдрами в такт своему пению.

В момент, когда наслаждение становится для прикованного нестерпимым и он выплёскивается, песнь прерывается.

– Наслажденье и боль! – кинжал вонзается в горло жертвы.

– Совершенство и смерть! – сквозь стон пика наслаждения кричит высокий голос жрицы.