Искоренитель

Из редких печных труб, что высились лишь над ухоженными домишками, вспенивалась вата густого дыма; где-то на отдалённом чердаке ярились коты, неподалёку беспокойные птицы членили насест, одинокий пёс скулил в тесных сенях, наверное, иззябнув от успокоившегося насилу ненастья.

Накренившаяся харчевня показалась из-за высоких стогов запасённой к холодам соломы, являя убогие очертания сельской забегаловки: хлипкие привязи для коней пустовали, около корыта с мутной водой пропойца ослизлый ползал, ладонью набирая грязной жижи и поднося нектар этот к губам.

У дверей грудились собаки, которые лакали помои из прогнившей кадки, рассерженная баба тянула хмельного гуляку в хату – корчма по сей час посетителей имела.

Ефимий, как только ощутил близость выпивки согревающей, развесёло погнал клячу свою к халупе, чуя дух длительных посиделок да аромат вин из погребка, в каком, к тому же, наверняка можно было сыскать и наливку с зельем пшеничным. 

Озноб тряс конечности точно сквозняк на Ветреных вершинах, который в пору зимнюю перевалы заметал и льдом стягивал.

Я едва не окоченел. Окромя того, день в пути дался тягостно, изводя коней и нагоняя изнеможение. Уже мыслился тёплый очаг, добродушный корчмарь, мясо знатное от кухаря рукастого и приятный собеседник, кой бы смог скрасить сей дивный вечер перед отходом ко сну.

Их клетей вынырнул юркий мальчонок и перехватил скакунов наших, а как сёдла опустели, настойчиво протянул десницу, сопя с улыбкой. Ефимий одарил его пригоршней медяков и строго настрого наказал привязать моего Колосса покрепче, будто тот дьявол какой.

Скотина очутилась под крытым сараем, а я и вояка поспешили к горячей трапезе да выпивке пьянящей.   

Дверь харчевни протяжно скрипнула, и мы ввалились внутрь. Гомон ничуть не стих, веселье по-прежнему ладилось: посетители, будто и не заметили новичков в своей разгульной компании, продолжая байки травить и горланить во весь голос, друг друга не слыша.  

Однако визит недолго тайной оставался.

 

Ефимия тут же толкнул удаляющийся прочь пьяница, каковой побледнел лишь завидев массивные ножны вояки, из которых недобро высилась обёрнутая в кожу рукоять тяжёлого офицерского меча. Служивый оскалился, а запивохи уже и след простыл. 

Шинок оказался захудалой кибиткой странствующего хохмача: запах гнилой соломы бил по ноздрям, под ногами мокрая трава скользила, сновали упитанные крысы, чей помёт прилипал к сапогам и разносился по всей светёлке.