Искоренитель

Ростислав суровой бранью проклял те пышные кусты молодой крапивы, сквозь которые мы продирались к воротам, заканчивая, наконец, следовать короткими путями.

Село выглядело свежо и приятно: ладные избы высились вдоль улицы, ухоженный скот бродил по округе, сторожевые откормленные собаки пытались покусать коней – жители в Степном явно не бедствовали.

Я очутился тут впервые, однако просторный с виду шинок и гусли звонкие, как родные воспринимались, и после заказа так и требовали на кружечку пенного напитка задержаться.

Ростислав же хмурым был, и казалось, что его совсем село не радует, хотя и в путь к нему он идти не противился.

Мы без остановки прошли одну-единственную улицу и приблизились к церкви, из которой тут же выбежал поп, наверняка соглядатаями предупреждённый:

– Ростислав? Вы ли это? – путаясь в свободной рясе, плешивый и разжиревший донельзя мужичок по-приятельски обнял учителя, который нехотя покинул седло.

– Здрав будь, Гостомысл – Ростислав аккуратно вырвался.

– Смотрю, не внял ты совету то моему? – мотая головой, мой спутник набухал грозовой тучей.

Церковник взмолился:

– Да как вы только подумать такое могли, мастер Ростислав? Была мне наука, и я уроков на век вперёд из неё вывел!

– А село аж лоснится на солнцепёке! Не хуже Прескалья выглядит, ей Богу! Так я и поверил, что ты лишь в доброй молитве колени протирал!

Гостомысл покраснел созревшим помидором, а глазки его крысиные так и забегали друг за другом.

Я почти сразу смекнул, о чём Ростислав речь вёл, но поперёд него в дебри не стал лезть. Упоминал он как-то о заказе, в котором магия чёрная участвовала. По его заверению, со злыми и добрыми силами можно было сделки заключать, однако взамен они просили нечто несоизмеримое с желаниями, отчего засим обязательно жертвы появлялись. То и приключилось однажды. Учитель точного места не называл, но по всему получалось, что в Степном это стряслось.

Пока я заговорить решался, побагровевший толстяк меня опередил:

– Знаю, Ростислав, всё знаю, о чём ты сейчас сказать хочешь.

Но я ведь не за себя любимого ратую, а за всё село! Как нам тут без голоду жить, когда даже рыбы в реке толком не водится? – пристыженный, он склонил голову.

– Стало быть, на тебе все грехи за покойников твоих. Каяться поздно уже, да и не судья я тебе, и не священник…. – оглянувшись и убедившись, что люд не заслышит нас, Ростислав ещё мрачнее сделался.