Система возрождения. Слабое звено

Лишь замедлить его распространение. А дальше… об этом не хотелось даже думать, уж лучше смерть в бою, быстрая и честная.

Однако всё может измениться. В тот злополучный момент перед Ой-Вером выскочило системное сообщение, в котором говорилось об отравлении. Он мог найти противоядие, а мог пойти другим путём. Изначально не собирался запятнать свою честь, но выбора не оставалось, слишком далеко зашёл, отступать нельзя.

Потому искать Влада не собирался, надо сделать так, чтобы девица отвлеклась, потеряла внимание, ну, а дальше будь, как будет.

Впереди довольно хрюкнул кабан, и игроки заметили лёгкое свечение. Ускорили шаг и вскоре выбрались в просторный зал, как тот, где они впервые столкнулись с ледяными пауками. Такие же замёрзшие стены, то же голубоватое свечение изнутри, с потолка свисают сосульки.

— Не нравится мне это место, — проворчал Ой-Вер, двинувшись к противоположному проходу.

Света пошла следом, но, дойдя до середины зала, остановилась. Над головой послышался тихий треск, однако девушка прекрасно его помнила.

Вскинув взгляд, заметила, как среди сосулек мелькнули тонкие ледяные лапки.

— Ой-Вер! — выкрикнула та и бросилась к другу. — Они здесь!

***

В голове стоял неимоверный гул. Казалось, что она превратилась в улей, куда залетел шершень, и теперь все рабочие пчёлы облепили незваного гостя. Таким образом, они защищают свою территорию, проблемы шершня в том, что его тело не выдерживает такие высокие температуры, которые могут выдержать хозяева улья, а те, в свою очередь, окружив противника, начинают махать крылышками и разогревать всё вокруг.

В итоге шершень просто варится заживо в собственном хитиновом панцире, пока рой пчёл жужжит вокруг.

Примерно это я и ощущал. Боль, жар и шум. Открыв глаза ничего не увидел, лишь красные пятна, плавающие из стороны в сторону. Очков здоровья и маны осталось столь ничтожное количество, что их практически не было видно на шкале. И только тот факт, что я до сих пор дышу, означал, парочка из них ещё осталась. Попытался повертеть головой, но не смог, тело не слушалось, и при любой попытке пошевелиться отзывалось жуткой болью, от которой готов был взвыть волком.

От этого хотелось двигаться ещё сильнее. Меня раздирало чувство злости. На червя, на пропасть, на самого себя, в конце концов. Но больше всего раздражала беспомощность, видимо, я повредил позвоночник, и теперь вряд ли поднимусь. Неудивительно, я рухнул с такой высоты, что не могу даже рассмотреть вверху светящиеся проблески льда.