Ведьмак в теле Маркиза

— И-и-и-и?

Рурик вздрогнул, но глаза открыл.

— Поэтому… Поэтому вам пришлось выйти на пост самому. У вас случился приступ, и…

Рурик замялся. Глаза его метались, стараясь не встречаться с моими.

— Да не бойся, — произнёс я ровно, — говори прямо.

— Вы испугались и… и… — Он сглотнул, прогоняя лёгкое заикание, и выпалил на одном дыхании: — Бросили пост, и вас избила стража. За это кто-то заплатил им, не иначе.

— Бросил пост? — повторил я нахмурившись.

Какой-то странный парень жил в этом теле до меня…

— Какой приступ?

— После того как… После того как вас заставили смотреть, как сжигают вашу мать…

Рурик замолк, и глаза его расширились от ужаса, словно он осознал, что сказал что-то запретное.

— В чём проблема, — спросил я, видя, как слуга дрожит, словно лист на ветру.

Руки старика начали трястись сильнее. Он снова опустил голову, чтобы не смотреть мне в глаза.

— Ваш недуг, господин… — произнёс он еле слышно. — Ваши приступы начались тогда, и каждый раз, когда кто-то упоминал о вашей матушке, у вас случался припадок.

Я замер, впитывая каждое слово. Памяти парнишки у меня нет, но могу представить, через что ему пришлось пройти. Сжечь мать на глазах у сына… И потом каждый раз ковырять это воспоминание… Эти приступы – просто защитная реакция сломанной психики.

Рурик продолжал смотреть в пол, опустив плечи и словно ожидая немедленного наказания за упоминание трагического события.

Н-да уж… Маркиз, страдающий припадками. Мечта, а не репутация мне досталась… Ладно, с этим разберёмся потом.

Слуга наблюдал за мной с опаской, будто ожидал, что я в любой момент начну кричать или биться о стену в припадке, и постепенно расслаблялся, видя, что с моей стороны никакой реакции нет.

Вскоре старик заговорил, всё ещё тщательно подбирая слова.

— Милорд, — начал он мягко и почти шёпотом, — у вас иногда случались… моменты, когда вы предпочитали уединение. Бывали периоды, когда вы… не выходили из своей комнаты днями. Конечно, после тех ужасных событий это было понятно, но… Ваша обязанность – служить на границе в течение пяти лет.

Он произнёс это так мягко и обходительно, словно боялся даже намёка на обвинение маркиза. Каждое слово тщательно взвешивалось, чтобы не вызвать вспышку гнева или, что ещё хуже, приступа.