Потапыч: Изнанка

А именно вырубить на полчасика — за это время как раз управлюсь. Или со мной управятся, но об этом думать, а главное — допускать мы не будем. А вырубить не из порочного пацифизма или чистоплюйства: просто хотя на почтальоне не было никаких артефактов-заклятий “на жизнь” (только явно связной амулет, к чертям сгоревший в божественной молнии), но никто не справки с отпечатком свиного копыта не давал, что “на жизнь” не будет у второго. А смерть посланника — суета в свинарнике, что мне к чертям не сдалось.

Проскользнул в придорожный лес и, по дуге, приблизился к ожидающему почтальона молодому слуге, время от времени испуганно озирающемуся.

Ну, в принципе, понятно: лес Зиманды ночью — ещё более неприятное место, чем днём. А он и днём ни черта не приятен. Рванул к нему и выматерился: моя “териантропья фишка” сработала и в этот раз. Привязанные за узду к ветке лошади рванули, раздирая губы, сбили парня с ног. А одна, особо опозиционная, выразила протест окружающему миру в виде копыта, наступившего на лицо слуги.

— Ну и сам себе потерпевший, — махнул я лапой. — Но надо поторопиться.

И выскочил на дорогу, где меня поджидал аркубулюс. Привратная стража всё же подзадержала закрытие врат. Оседлал железного медведя и, наконец, устроил ревизию того, что у меня есть. Тесак (что хорошо), револьвер и всего один скорозарядник. Как-то направляясь в гости к Серпенту, я не озаботился полноценным арсеналом, в чём явный дурак…

“И шебуршень бестолковый!”

— Ты лучше скажи, поможешь? — не стал препираться с мохнатой задницей я.

“А куда я денусь”, — проворчал Потап.

— Спать?

“Спать — хорошо. Но ты ж сдохнешь, недоумок. А мне бегай, суетись. И…” — на последнем Потап “скомкал” мыслеэмоцию до воспринимаемого и буркнул: — “Помогу и не трясись!”

В общем, надо бы мне арсенал, да с запасом, иметь на аркубулюсе. Даже если я еду на природы любоваться или в гости к приятелю.

Под эти мысли аркубулюс доехал, не до самой таверны: лезть дуром я находил несколько идиотским, тем более, некоторое время было — с момента передачи письма прошло не более пяти минут.

Динька понятливо упорхала в направлении трактира, а я стал внимательно воспринимать, что у нас там.

В первую очередь — Лиса. Жива, цела, без признаков насилия любого типа и толка. Сидит в тяжёлых кандалах в уголке центрального зала-трапезной трактира, с очень злорадным и многообещающим выражением на мордочке. Но, время от времени, беспокойно зыркает на присутствующих, хотя практически незаметно.