Матабар

Что-то, что всем давно уже кажется обыденным, но для него - мальчишки, недавно севшего за парту в школе, все еще волшебным и мистичным.

Дети куда лучше и тоньше чувствуют этот мир и знают, какую силу имеют имена.

Взрослые же, оглянувшись, чтобы их, мало ли, не слышал сосед, способный донести в управу, отвечали шепотом:

- Матабар.

- Матабар… - с придыханием повторяли дети, пока им не закрывали рот ладонью.

Нельзя произносить вслух имя этой расы Первородных. Ведь если не тюремный срок, то штраф от шерифа за такое своеволье точно можно схлопотать.

И когда ты, работая шесть дней из семи, по шестнадцать часов из двадцати четырех, с трудом зарабатываешь в месяц восемь имперских эксов, то штраф в четыре экса и пятьдесят ксо - не та сумма, которую можно позволить себе за знания о далеком прошлом.

- А они еще живут там? - спросит ребенок, смотря в окно, на поверхности которого так заманчиво плясал отсвет масляной лампы.

Будто где-то среди горных вершин зажгли костры и Матабар танцевали и пели песни, общаясь со своими жуткими богами.

- Ходят слухи, - отвечала им мать, пока мыла посуду. - Что у семьи егерей, которые хранят горный лес от контрабандистов, есть следы крови древнего народа. Но это просто слухи, малыш.

- А можно я тоже буду мат… - ребенок, увидя строгий взгляд матери и отца, замолкнет.

Он почувствует, что в этом есть некая тайна, секрет. И ему захочется стать его частью - быть похожим на родителей. Так же надежно держать язык за зубами.

Смотря в окно, он будет фантазировать об учениках зверей, могучем народе Матабар.

Но недолго. Скоро и его закрутит в жернова цивилизации. Школа, работа и такие же ночные разговоры с уже своими детьми. Куда там до семьи егерей, лишь изредка показывающихся в городе, чтобы продать шкуры и купить муки да специй.

Так он и не узнает, что где-то там, среди горных вершин, где величаво и степенно пенятся широкие волны на поверхности чистой, практически прозрачной реки, на излучине, занимая широкий холм, стоит старый, трехэтажный дом. Достаточно большой, чтобы вместить под своими сенями четыре поколения одной семьи.

Но давно уже покосились его прохудившиеся и поросшие мхом крыши, на многочисленных верандах не звучали ни смех, ни песни - только стояли ощерившиеся сломанными досками ящики, разбитая мебель и прочий хлам. Из двух дымоходов - один обвалился, а второй лишь изредка чадил.

Все окна, выше второго этажа, уже давно накрепко заколочены и занавешены циновками, проглядывающимися сквозь прорехи в ветхой древесине.