Химера

Проход, который можно было расчистить, раскопать. И лавина одинаковых существ, принялась за работу.

В гнезде, на помостах над пульсирующей кучей плоти стоял шаман. Он был очень и очень стар. Раскинув руки, он дрожащим голосом пел, рисуя посохом странные фигуры в воздухе. Он видел, как один за другим появляются на свет его сородичи, как поедают еду, хватают оружие и бегут вперёд. Один за другим, только что родившиеся и уже готовые к битве.

Шаман пел. По его посоху струились небольшие молнии. Розовая гора под ним выдавала новых и новых воинов, и прислужники сбрасывали мясо и убитых в огромный зубастый раструб на её вершине.

Старый шаман пел. Его шерсть потускнела и побелела от возраста, лысый хвост стал ещё более тонким, тонкие руки с цепкими когтями на пальцах дрожали. Как и все его сородичи он походил на прямоходящую крысу.

Старый шаман-крысолюд с трудом размахивал посохом, пел свою странную песню и не останавливался.

***

Глубоко под землёй

Груда камней зашевелилась, булыжники покатились в разные стороны, и из-под них вылез дворф, в исцарапанных, искорёженных и порванных во многих местах доспехах. Тяжело дыша, с кряхтеньем, он встал, снял шлем, и вытер грязной перчаткой своё такое же грязное лицо. Обернулся, посмотрел на завал за ним, и с горечью сказал:

— Говорил же тебе, заряд слишком мощный. Но ты ж не слушал, Ротриг.

Дворф сел на камень и схватился за голову. Покачиваясь из стороны в сторону он бормотал, одно за другим, имена.

— Баротир, Дульмант, Белнил....

Шесть имён. Наконец он остановился, замолчал, и посмотрел вдаль. Прислушался. Подскочил, подбежал к куче камней, и приложил ухо к самому большому булыжнику.

Далёкое, далёкое царапанье, почти неслышимое. Будто кто-то царапает когтями о камень... Он замотал головой, прислушался снова. Ничего. Показалось?

Он развернулся и заковылял прочь от завала, с кряхтеньем.

Его звали Каррум. Каррум Маеторн, и он только что потерял свой топор, а также товарищей и друзей, многих из которых он знал с детства. Ему было сто шестьдесят лет, но он чувствовал себя очень старым.

— Я говорил, нельзя копать слишком глубоко! Нельзя лезь в старые тоннели — зло ругался в свою грязную, всклокоченную бороду Каррум, ковыляя по тоннелю. Болели рёбра, несколько были сломаны.