Возвращение Ворона

— Ты как про отца разговариваешь? — перебила меня Гаврильевна, — совсем стыд потерял? Или тебе память отшибло?

— А что? — спросил я, несколько сбитый с толку.

— Ты забыл, как собачёнчка к жизни вернул, когда ты совсем еще мальцом был?

— Бабка ты не гони на меня, ты лучше подробнее расскажи.

Гаврильевна смягчилась и поведала мне историю, как я вытащил щенка и оживил утонувшего щенка, вдыхая ему в пасть и массируя сердце.

«Та же тема, опять замешаны лекари и знахари», — подумалось мне. После того как мы обсудили предсказания и семейные легенды, я решил заняться делами.

—Ну хорошо. Еды и воды вам принесут. Сидите ждите. Мне в школу надо. Или приду через три дня или кого-нибудь из надежного дружка пришлю. Скажу, что делать. Понятно?

— Ишь, повзрослел. Посмотри на него Ефимия Алексеевна. Оперился, — она делала вид, что разговаривает строго, но на самом деле улыбалась, — не мал еще про понятность переспрашивать?

Я ее очень любил. Она была полноценным членом рода.

— Илюша, сынок, — мать подошла и обняла меня, — беспокойно мне за тебя. Береги себя.

— Он себя еще покажет…— видимо Гаврильевна имела виду, что я покажу себя с лучшей стороны.

— Мам, не переживай. Мы точно выкарабкаемся. Вы главное тут ничего не бойтесь, но и особе не светите себя.

Я поцеловал обеих в щеки и побежал в школу.

***

Я учился в училище поддьячных писарей у наставника Симеона Полоцкого и пропустил два дня. Это было большим нарушением режима.

Наш наставник был грозен и вечно сердит. Его боялись даже старшие выпускники.

Одного его старческого взгляда было достаточно чтобы дети думских бояр и князей, которых учили грамоте в этой школе начинали заикаться.

Те самые мажоры, как сказали бы в будущем, тряслись, когда Симеон Полоцкий сурово интересовался их самочувствием и выполненными упражнениями по грамоте и словесности.

Наставник не признавал ни чинов, ни происхождения.

Он говорил, что подчиняется только Великому Князю. Все остальные для него дети-человеки, все как один равны.

И вот теперь, придя в школу, я видел, как самый грозный и ужасный наставник сам дрожал и заикался перед человеком, одетым в темно-вишневый монашеский балахон.