Да, урук-хаи мы!

— уже почти не пел, а выдыхал я, концентрируясь на своих ощущениях и крутящихся в голове мелодиях из моего детства.

Приходилось напрягать всю свою волю, чтобы не прекращать петь, потому что в редкие моменты затишья или в промежутках между песнями гипнотизирующие звуки возвращались снова, и я с трудом вспоминал про то, что нужно продолжать. Запах разложения усилился, и часто приходилось зажимать рот и нос рукавом.

Наконец, я последним взобрался на утёс, где и увидел виновника этого торжества.

Гарпия, наполовину женщина, наполовину хищная птица, готовилась оторвать голову Грогбоку, который с той же глупой улыбкой подставлял ей шею. Когти у гарпии были длинные и острые, как садовые ножницы, бурые пёстро-полосатые перья покрывали её тело почти целиком, их не было только на лице и прекрасной женской груди, и можно будет потом хвастать внукам, что дед сову с сиськами видел. Если мы уберёмся отсюда живыми.

Выхватить и взвести арбалет я никак не успевал, поэтому вскинул над головой посох с ястребиным черепом.

— Стой, тварь! — прорычал я.

Гарпия медленно перевела взгляд на меня, и её взгляд засветился неподдельным интересом. Она наклонила голову набок, совершенно по-птичьи, и обнажила острые, как иголки, зубы.

От неё, как и от её гнезда, отвратительно несло мертвечиной, повсюду валялись обглоданные кости, многие из которых уже составляли часть гнезда вместо палок и веточек.

Она открыла рот и запела снова, но я предвидел этот её шаг и завопил на секунду раньше.

— Смело мы в бой пойдём! Чмырям клыкастым запросто мы жопу надерём! — заорал я, не заботясь ни о мелодии, ни о красоте пения, лишь бы заглушить звуки, издаваемые гарпией.

— Какое... Отвратительное... Пение... — заклекотала гарпия.

Надо же, она умеет говорить, и даже по-нашему.

— Отпусти его! — рыкнул я.

Гарпия по-прежнему сжимала когтями толстую шею Грогбока. Два других, Лургуш и Ургшак, покорно ждали своей очереди, расплывшись в сладостной неге.

— Надо же... — хмыкнула она. — А он и не против...