Художник кошмаров - 3

С каждым взмахом кисти я всё больше и больше не мог полагаться на свои органы зрения, ведь они предали меня, встав на сторону их истинного хозяина.

Моё святотатство смогло привлечь внимание всех заинтересованных сторон и вместо того, чтобы чувствовать суеверный ужас, я был в катарсическом восторге от той публики, что сегодня собралась, чтобы оценить мой талант.

Чем могли похвастаться мои величайшие предшественники? Они рисовали героев и тиранов, великих правителей и генералов, оставивших о себе память на тысячи лет.

Но они рисовали для людей и самих людей, в то время как я рисовал для чего-то большего.

Мои глаза давно ослепли, навсегда лишённые возможности когда-либо увидеть мир. Я откуда-то знал, что эту травму не смогут вылечить даже практики целители. Мне не дано было осознать случившееся своими силами, но Свет "любезно" показал мне как белая плёнка затягивает всё пространство глаз.

Тем временем ци могущественной стихии продолжала наполнять меня своей ядовитой силой.

И я был искренне благодарен за её наказание, ведь оно наполнило мою душу ещё большей решимостью.

Больше не было дороги назад, так как оставался лишь путь вперёд.

В этот самый момент я готов был отдать всё, что имел и кем являлся, ради создания этого рисунка. И так как моя картина была абсолютно выгодна Кошмару, то я показал перед своей стихией преданность делу, что была достойна награды.

А Кошмар никогда нельзя было назвать неблагодарным.

Страшная боль пронзила мои глаза, и по щекам потекли горячие дорожки кровавых слёз, но я не позволил себе даже на секунду оторваться от восхитительного процесса созидания.

Окружившая меня со всех сторон слепая тьмы лопнула, расцветая тысячами цветов и красок, о которых я не мог даже мечтать.

Мои новые глаза больше не нуждались в свете, чтобы видеть, ведь теперь я смотрел прямо на саму Истину. Кошмар позволил мне прикоснуться к одной из его концепций и это не могло пройти просто так.

Очередной мазок кисти должен был коснуться стоявшего передо мной полотна, но я ВИДЕЛ, что передо мной не просто ровная тканная поверхность.

И поверив своим новым чувствам, я небрежно просунул руку внутрь картины и сделал мазок уже там.

Теперь я чувствовал, что мне следовало нарисовать снаружи, а что стоило, наоборот, внутри. С легким смешком я сделал мазок за пределами картины, и он словно голограмма завис в воздухе, позволяя моим рукам спокойно сквозь него проходить.