Семена Распада. Том I

В стремительно разверзавшейся тьме один за другим утопали стройные рисунки созвездий: Сапфировый Меч, Снегирь, Зевающий Кот… 

— Zerch! — ошеломлённо выругался рыцарь, наблюдая, как звёзды исчезают с небосклона. Серая с проблесками багрянца туча поглощала их, неукротимо приближаясь к заставе, и смутно различалось в ней противоестественное живое бурление, будто тысячи воронов сбились в единую стаю. И они надвигались, оставляя позади скальные пики Морозной Гряды, путь их лежал к припорошённым снегом равнинам Амонии.

Что же это?! Гнев Богов? Норинское колдовство? 

Усилием воли хранитель подавил набиравшие силу ростки суеверного ужаса. В его душе гордость всегда брала верх над страхом, а порой и над разумом. Именно из-за неё когда-то он потерял богатство и земли, отказавшись поддержать сюзерена в бесчестном, на его взгляд, деле.  Много лет назад в расцвете юношеской горячности он вступился за несчастных селян, нарушивших запрет на выращивание хлэда. Тонхэт Дорр, ярый ненавистник «северного зелья», возжелал с драконьей жестокостью покарать провинившихся.

Рыцарей, словно псов спустили с поводка, дозволив жечь дома и посевы, предавать мужей мечу, а жён — бесчестью. Один лишь фаир Меалон не усмотрел в этом ни потехи, ни доблести. 

«К чести ли вам кровью взимать плату с неразумной черни? — прямо спросил он тонхэта, а затем, не удержавшись, добавил: — Я не вижу измены в желании забыться за кружечкой дурманящего хлэда, Ваша Милость. По мне, куда чудовищней искать дурмана в чужих страданиях…» Дорр не стерпел дерзости, и рыцарь потерял всё.

Но даже три десятка лет безропотной службы на краю света не изменили его горделивой натуры.

Вот и сейчас, преграждая путь великой тьме, хранитель не боялся. Напротив, сердце его ликовало, ибо он, лишённый всего, получал щедрейший подарок от жестокосердной судьбы — возможность подвигом навечно выбить своё имя на каменных страницах истории. Славная смерть виделась Меалону тысячекратно лучшим уделом, нежели пустая, хоть и сытая жизнь.

И пусть гибель его будет даже страшна и мучительна, но в Небесном Чертоге обрящет он блаженство успокоения, а в сердцах потомков — неизбывную память.

Однако сначала нужно было убедиться, что его предположения верны. Не могло быть худшего позора, чем показать себя трусом, зазря поднимающим людей из постелей.

— Приведи жреца, — потребовал рыцарь, старик Арн тотчас кинулся вниз, меньше всего желая первым встать на пути у неведомого.