Последний из Двадцати

Одним упорством здесь было не пробиться, Мяхар же, дав последний совет, сейчас предлагал думать самому. Ему-то там, в своём посмертии прекрасно, зло подумал юный чародей. Сиди в голове ученика, бубни на ухо что только в голову придёт, посмеивайся...

Образность, вдруг понял Рун. Он же сам зажимает себя в рамки чужого, навязываемого ему образа. Подчиняется.

Решение лежало на поверхности. Чародей в один момент сменил собственную оболочку - из единого целого рассыпался на заклинательные, заполненные маной ленты.

Кривыми, размашистыми надписями лёг на стены. Проклятие не сразу поняло, что случилось, отреагировало слишком поздно. Рун принялся менять его структуру под себя. Манатические потоки складывались перед Руном теперь в единое целое - ещё недавно крепкие, будто скала, стены обратились пряничным крошевом. Проклятие спешно ставило перед ним заслоны, пытаясь закрыть ход для его заклинательных плетений.

Бестолку: Рун уже знал, куда и как ему двигаться дальше. Кто бы мог подумать, что лабиринт, в котором он оказался попросту закольцован и не имел выхода к самой сердцевине? Наоборот - та была окружена стенами со всех сторон, как величайшее сокровище.

Парень пронзил прежде неприступную преграду, пронёсся вихрем, ощущая вдруг нахлынувший на него дух свободы и могущества. Да, кивал ему старый Мяхар, теперь ты понимаешь, как и зачем ломать не свои - чужие правила.

Стена перед ним обрушилась и пала сама, ещё до того, как Рун её коснулся. Проклятье поняло, что её заслон теперь не крепче соломы, а потому перестало тратить силы на его поддержание.

Рун остановился лишь на миг - тесные своды лабиринта вдруг сменились бескрайними просторами огромной пропасти. Здесь можно было чувствовать вкус красного и слышать, что говорит зелёный. Восприятие в образности переворачивалось с ног на голову.

Сердцевина стояла перед ним в образе обнажённой мраморной девы. Если она хоть сколько то похожа на ту заклинательницу, что прокляла несчастный булыжник на жизнь - то у неё явно всё прекрасно с самооценкой.

Девчонка была страшно худа, вытянута и не обладала хоть чем-то, что можно было назвать женской красотой.

Но на её лице застыла извечность издевательской ухмылки - то ли она знала, что оказывает Чавьеру медвежью услугу, то ли заведомо издевалась над тем несчастным, кто будет его расколдовывать.

Кто вообще захочет его расколдовывать просто так?

Рун знал, что ответа на этот вопрос не получит никогда.