Кровь, иприт и изумруды

В те редкие минуты уединения, когда его человеческая часть раздирала себе ногтями нутро и просила излияния, он пытался соорудить себе ласковый образ, хотя бы и черно-белый. Спаять его с той девушкой, что однажды весной в Лондоне, еще до войны, в кафе «Марджери» светло улыбнулась ему из-под полей шляпки.

Ее зеленые глаза обещали то, что он так и не получил.

Все уходило от него, как пена на воде. А из глубин всплывала, разворачиваясь и кольцуясь, тугая скользкая удавка великой воли. Напоминание о предназначении, ядом покрывшее кожу, проступающее под ней щупами и гребнистыми иглами.

Теми самыми, что как сказал отец, он пробил утробу своей матери при рождении.

Женщины дошли почти что до конца строя, и Байрон уже было решил, что все обойдется, что их сыновей и внуков среди поднятых им солдат нет, как...

Дикий вопль взорвал хлев.

Глубокий и сильный, полный надрывного горя, он противовоздушной сиреной прошелся по внутренностям Байрона, заставив стиггийца и двух рядовых вздрогнуть всем телом.

Фрау в синем переднике, бросившаяся к одному из трупов в дальнем углу сарая, все кричала и кричала.

Слова потеряли разрывы, слились в сплошной нечленораздельный вой.

Ее руки быстро-быстро ощупывали холодное и оскаленное в риктусе лицо мальчишки, трепетали подстреленными птицами по груди. Искали пульс или пытались запустить его сердце. Потом старуха обняла его, впилась и потащила было прочь, но... Проще сдвинуть арктические Глифы, чем заставить мертвеца ходить против воли ваэрлоэгха.

Трое остальных на секунду растерялись, охнули в унисон, но быстро опомнились и кинулись к подруге, увещевая на переливчатом немецком.

Все зря. Немка держалась за свое сокровище с тупым равнодушием приговоренного к казни.

Октава за октавой, рыдания нарастали.

Ну, все... Байрон приблизился. Попытался развернуть женщину к себе и отцепить ее от мертвеца мягко и с почтением — и вдруг увидел, как изъеденная пятнами словно кукушкино яйцо, рука метнулась к кобуре солдата за его «фроммером». Нет!

Желчью по внутренностям вмиг разливалась злоба.

Байрон сжал зубы и залепил женщине такую пощечину, что она кубарем покатилась в солому. Остальные застыли, вжались в стену сарая — ну чисто куры перед хорьком, словно горе и страх обратило их в соляные столбы из еретической книги Библос.

— Erich, mein Erich!

Это горе. Вот такое оно, сказал себе Байрон, глядя как старуха с трудом пытается одновременно и встать, и убрать прилипшие к алой щеке волосы, и собрать юбки.