Кровь, иприт и изумруды

Отсутствующее начало, давшее ему жизнь.

Жертва и воля к жертвенности. Теперь была его очередь принести ее.

Плечи Байрона поникли. Расслабились руки с цепкими пальцами-когтями, с щупами у вен. Он промолчал, и снайпер отвернулся, приняв тишину за согласие.

Фоксмейер грустно высвистел что-то — неужто то кабарейную мелодию из той таверны? — и вытянув шею, поглядел в горящие несобранным урожаем поля. Жатва сорвалась.

Как он сказал тогда Томми Малкину?

«Их Величества, а значит и Великий, любят победы. Почему? Они парадоксальны».

Да, парадоксальны. На грани. В грани. Грани жизни, смерти... и Его воли. Победа — это восставший мертвец, грудью идущий на штык.

Под тонкой шкурой человека, стиггиец алкал безумия. И, спустя столько лет, победы. Барри ведь сказал, что они постараются?

Он ступил за спину пулеметчику. Тихо, как мертвец. Вулканическое стекло, поймав на себе ночной ветер и жар битвы, бросило отблеск прямо в линзу его маски.

— Нет. Это вы простите меня, друзья. — Прошелестел Байрон и нанес отточенный годами практики удар.

Если бы. Нет, несколько молниеносных ударов. Тычок по шее, а потом в правую почку Фоксмейера, жестоким резом короткого клинка пропоров бок до печени. Одним шагом переступив к повернувшемуся было Малкину, рывком потянул за подбородок сзади и оголил бледное горло для ножа.

Кровь широкой дугой брызнула, преломившись в свете Морового из рубина в черноту. Из рук снайпера в грязь выпала винтовка, с которой солдат, не расставался и во сне.

Они умерли не сразу. Байрон перевернул их лицом вверх — так кровь лучше стравливалась в прижатую к ранам на шее походную флягу и можно было творить ритуал.

Позволив затихающим сердцам дотолкать драгоценную жидкость в сосуд, он напоследок искупал в ней ладони. Фоксмейера гнуло и колотило: отходил он тяжело, в агонии, как и ожидал Байрон от боевого товарища.

Малкин тоже тянул к ваэрлоэгху скрюченные пальцы, пытаясь добраться до него и задушить, но стиггиец перехватил руку и прижал ее груди снайпера. Из-под маски с паром выходили влажные хрипы.

— Прости, Томми. Так надо.

С их последними вздохами пришел черед гримуара и Сигила Алеф. Напоенные не его отравленной кровью, а свежей и чистой силой двух здоровых мужчин, Сигилы въелись в лбы и Байрон почувствовал, как прогибаются под путами пепельные остатки воли их душ.

Противогазы он не снял. Ни к чему это. Он и так помнит их лица, их глаза.

Через пару минут, выровняв дыхание, Байрон встал. Отряхнул грязную шинель, облизал руки.