Memento mori

Он вынул из деревянного ящика с инструментами, который притащил откуда-то Скрипач, зубило и молоток и направился к карете с самым решительным видом.

- Что этот варвар себе позволяет?! – раздался из-за наших спин злой женский голос, мне и оборачиваться не надо было, чтобы понять, кто это говорил. – Официал, вам, конечно, любезно предоставили карету, но это вовсе не значит, что её можно уродовать самым варварским образом.

Агирре в это время делал вид, что как истинный дикарь не понимает linqua franca, и примеривался к украшениям кареты зубилом.

Я же обернулся и подошёл к стоявшей рядом с нами видящей.

- Скажите, - глянул я ей в глаза, - кем он вам приходился, рыцарь воротничка? Для ручной видящей вы относитесь к нему слишком тепло.

- Да как вы смеете, - отвернулась она. – Не смотрите на меня – в вашем взгляде полно чумной скверны.

Она была полностью права. Теперь даже обычный человек, не одарённый её способностями, мог почувствовать в моём взгляде силу, враждебную самой человеческой природе.

- И всё же? – решил настоять я.

За моей спиной раздались первые удары молотка и треск дерева. Видящая скривилась, будто от зубной боли, услышав эти звуки.

- Он был моим отцом, - сказала она, наконец. – Я его незаконнорожденная дочь, байстрючка, но он признал меня. Может, из-за таланта, так я считала поначалу. Но он был добр ко мне… А теперь его нет.

- Карета только лишняя память, - сказал ей я. – Так что может оно и к лучшему, что мы её сейчас курочим.

Она ничего не сказала в ответ, просто молча ушла, не прощаясь.

Карета рыцаря воротничка представляла собой удручающее зрелище. Лежит на боку, словно убитое крупное животное, вроде лося, с издевательски вращающимся задним колесом. Оно единственное уцелело после крушения кареты и продолжало вращаться, хотя времени с того момента, как наш экипаж перевернулся, прошло не меньше пяти минут.

- А ведь хорошее колесо, - задумчиво глядя на экипаж, произнёс Агирре, - до самой Лукки бы доехало.

- На одном колесе мы уже никуда не уедем, - заявил я. – Давайте выгружать вещи из кареты, придётся дальше шагать пешком.

Как я и думал, карета перевернулась на первом же повороте, подвело повреждённое метким броском пики колесо, оказавшееся не столь прочным, как то, что всё ещё вращалось. Из лошадей, запряжённых в карету, осталась на ногах лишь одна, остальных пришлось пристрелить из христианского милосердия – с переломанными ногами им уже точно не жить.