Свет Вечный

«Я такой же, каким был он… Длань Защитника? Нет. Очередной бездушный монстр, что вымещает злобу на слабых. Ни больше, ни меньше.»

Земля уходила из под ног. Лиам упал на колени, запустил руки в траву, сгреб пальцами землю и сжал ее изо всех сил, пытаясь раздавить и уничтожить. А вместе с землей – все, что случилось. Паладин склонился перед ребенком. Не в силах на него смотреть, он впился глазами в свои грязные перчатки.

– Прости м-меня… – прошептал рыцарь. – Ради Дэуса – п-прости. Я так больше не сделаю, обещаю. Никогда не сделаю! Ты только… прости.

Отпусти мне этот грех… если можешь.

Долго висела тишина. Лиам слышал шелест ветра в траве, стук крови в ушах. Он хотел поднять глаза, но не мог. Не мог еще раз увидеть этот страх и осуждение в непорочных глазах мальчика. Ему было так страшно… И неожиданно он почувствовал как тоненькие ручки оплетали его шею. В ухо, обжигая дыханием, ворвался жаркий шепот:

– Я уже простил, дядя Лиам. Ты так больше не сделаешь. Потому что ты хороший. Я знаю… и верю тебе.

Дони прижался к нему – огромному, сильному, несгибаемому – своим хрупким тельцем и опустил белокурую головку на стальной наплечник.

Даже сквозь слои набитого паклей ватника, крепкую кольчугу и стальной панцирь рыцарь ощущал исходящее от мальчика тепло. Вокруг посветлело. Лиам вновь увидел те странные волны, что плыли по воздуху, искажая мир, будто рябь на поверхности невидимого озера. И, когда появился белый свет, паладин закрыл горящие глаза, но все равно чувствовал его даже сквозь опущенные веки.

Лиам ощутил дрожь. Нет, дрожала не земля. Его руки. Из груди против воли вырвался звук, похожий на кашель. Рыцарь понял, что это собственные рыдания бушуют в нем, будто демоны, сотрясая его всего – от головы до ног. Горло сдавило удавкой чувств. Они душили, не позволяли воздуху скользнуть внутрь… А потом все вырвалось наружу; собственноручно воздвигнутую стену пробило, смяло, разрушило. Оно из него вышло. Все вышло. Этот мальчик вскрыл его душу, вывернул наизнанку и возвратил в тело.

Чистую. Белую. Не запятнанную ничем.

По щекам струились последние двадцать лет жизни – все, что он прятал в самых дальних закоулках своей души с тех пор, как потерял семью. Чувства жгли его обветренную кожу, прожигали дороги в скулах, в бороде, в сердце. И этот жар приносил облегчение. А мальчик Дони все обнимал Лиама и гладил его сальные волосы маленькой ручкой. Наконец, когда слезы иссякли, рыцарь отодвинулся, вытер щеки холодной рукавицей и взглянул на мальчика.