След Охотника

Какое же чувство собственной силы было у него после того, как он впервые помог учителю убить что-то хищное, страшное. Глейн смог победить страх физически, после этого он с еще большим азартом приступил к тренировкам. И давно пора было уже перестать бояться, но получалось, что монстры — дело привычки. С вампирами дрался, ходячих мертвецов крошил, а новые чудовища еще вызывали в нем дрожь и мистический ужас.

Лежа на спине, Глейн думал о том, что наверняка никто больше из Охотников не испытывал страха, если только детский перед учителями, именно за то, что «будут ругать».

И Глейн не мог отделаться от мысли о собственной ничтожности и о том, сколько еще будет незнакомых, пугающих монстров, и совершенно не чувствовал от этого детского восторга, который был с самого начала.

Кэйсар вошел, прикрыл дверь в пыльный покинутый дом, пустотой своей напоминающий палатку. Даже огня никто не зажигал, но на дворе уже весна, и в доме не стужа, а освежающая прохлада.

Глейн приподнялся. Он всегда старался делать вид, что ему лучше, чем кажется.

Он мог жаловаться на холод, на слякоть, и то выражать не словами, а кислой миной, но показывать, что ему было страшно, — все равно, что жаловаться на недержание.

— Знаешь, — негромко начал Кэйсар, и в темноте видно было только его блестящие глаза и бледный мазок лица, — я сегодня понял эту вашу идею ошейников… то есть не вашу, а для нас что они значат. Когда Хегана там избивали, у его вампира чуть шея не переломилась. И сегодня, когда тебя этой скалой накрыло, я не знал, умер ты или нет.

А был бы ошейник — я бы все чувствовал. К тому же… когда хозяин умирает, если нового нет, чтобы освободить хотя бы… тот, что в ошейнике, тоже ведь кончается.

— Я все-таки надеюсь, что ты проживешь дольше меня, — пожал плечами Глейн, и Кэйсар подобрался ближе, сел на корточки напротив него, совершенно искренне спросил:

— А зачем?

 ***

— Мучается девонька. У нее же пять дней в животе ничего не было, а ты ее пшеном кормить, как птаху, — мягко упрекнул староста.

— Простите, нас убивать учили чаще, чем спасать, — извинился Глейн.

— Дать тебе еще с собой бормотухи? Мне не жалко, у меня много ее.

— Нет, спасибо. Давно пора учиться как-то самому с этим справляться, — улыбнулся Глейн. Ему вспомнился Хеган, часто пьяный до безобразия на собраниях. Но тот глушил не страх, у Хегана больное место — это память.

— Да я-то не в обиде, даже если эта девочка умрет — столько убережется теперь.