Легенда о Лазаре 9. Враг моего врага

Тогда, пока его малюсенькое тельце внутри утробы матери ещё не обзавелось нужными частями вроде полноценного мозга или нервной системы, он примерно также плавал в темноте и тишине.

Однако тогда его чувство времени было размытым и неясным, дни пролетали как минуты, а месяцы – как часы. Теперь же всё было с точностью до наоборот. Каждое мгновение будто растягивалось, а невозможность хоть как-то скорректировать внутренние часы лишь усугубляла ситуацию.

О, как же он буйствовал…

Используя мощь магии Хаоса, Лазарис отправлял в пустоту заклинания, способные стирать с лица земли армии и разрушать города.

И ладно, его тюрьма не показывала даже намёка на разрушение, но, что куда хуже, он не ощущал свою же магию. Световые столбы не ослепляли, огненные моря не жгли кожу, опустошительные цунами не заставляли захлёбываться водой, а пространственные клинки, отрезая пальцы и ноги, не доставляли ни толики боли.

Он точно знал, что происходило, видел в магическом восприятии своё тело, видел, как оно страдало от его заклинаний, но оно словно находилось в какой-то иной реальности. И это чувство было куда больнее любых пыток.

А пытки тоже были. Вернее, одна пытка. Пытка соблазном.

Постоянно, ни на секунду не сбавляя напор, в его тело втекала энергия Хаоса. Если бы он не прошёл через слияние, то довольно быстро баланс между ней и его душой был бы нарушен, и Альтер-эго захватило бы власть.

Однако легче от этого не становилось. Энергия Хаоса, хоть и была теперь частью его самого, своей природы не лишалась, и подобная принудительная накачка постоянно подталкивала Лаза к границе безумия.

При этом вместе с энергией непрерывным потоком шло и нечто вроде послания. В нём не было слов, скорее, это было нечто вроде грандиозного и всеобъемлющего намерения. Но, если всё-таки попытаться выразить его, вышло бы что-то вроде призыва к вечной и бесконечной бойне.

Бей! Круши! Ломай! Рви! Кромсай! Режь! Коли! Руби! Терзай! Убивай! Уничтожай!..

Всех синонимичных понятий во всех языках всех миров было бы даже близко недостаточно, чтобы отразить хотя бы толику этого намерения. И Лаз, которого без всяких экивоков можно было назвать маньяком битвы, ощущал к нему невероятную близость, родство, что, казалось, шло из самой глубины его души.