Застава

Сваливали, и тела, уже раздетые донага, безвольно мотаясь, раскидывали руки, бело-розовыми слизнями ложась на сверкающую солью ленту. Один за другим мёртвые люди, бывшие своими по крови, по убеждениям, по оружию, сваливались, мостя проход для смерти.

Звуки сражения затихли, только стоны, вопли и хрип доносились до заставы. И иногда — вскрики добиваемых…

Подошёл Ставр, сел спиной, привалившись к краю бойницы. Запрокинул голову, упершись затылком в камень, и закрыл глаза. Лицо, щедро облитое кровью из раны на голове, сделалось спокойным.

Солнце перевалило за зенит и уходило к западу...

— Что дальше? — тихо спросил подросток, осунувшись за день до тёмного лика древней иконы.

Ставр очнулся и вяло усмехнулся:

— Как двинутся — будем стрелять. Потом уйдём в последнее здание заставы и подожжем за собой ворота. Будем стрелять оттуда, кто проскочит…

Юноша, став ещё белее, кивнул. Поджечь ворота, значило, сжечь всё. И всех.

Внезапно очнувшись, Вистарх приподнял голову.

— Дальше? — медленно переспросил он.

Ставр потянулся ближе, чтоб расслышать.

— Тянуть время, — едва внятно сказал Вистарх. — Они завалят дол… Когда двинутся — откройте ворота. Там горючий камень. Пусть увидят и поймут... На арке пусть встанут самые слабые. С факелами в руках. А те, что посильнее, пусть уйдут во дворы и затаятся с луками…

— Почему не наоборот? — хмуро спросил Ставр. — Сильные смогут стоять дольше…

Вистарх поднял слезящиеся глаза на друга.

— Моры только тогда остановятся, когда будет смысл ждать. Сильных они убьют, пусть даже придётся пожертвовать несколькими часами ожидания.

Долгую минуту Ставр смотрел на обессилившего вседержателя, а потом тяжело кивнул:

— Сделаю, как велишь, старшой…

— Ставр, — позвал Вистарх и глянул исподлобья, не найдя на большее сил. — Я останусь на арке…

— Я — тоже, — просто ответил соратник и, кинув подростку кисет, тяжело подволакивая ноги, пошёл к лестнице, к людям.

Парнишка вытащил нож и потянулся к плечам старшего вседержателя. Вистарх не перечил, и юноша снял с него кольчугу. Помог лечь. Вистарх глядел в белое небо, в белое молоко перед глазами и едва осознавал, чем и как его врачуют, запаивая рану. Боль от целительного порошка проходила сквозь заслоны бессилия лишь слабым отголоском.