Неподходящее занятие для женщины

– Сэр Рональд, – сказала она, – я приехала сюда, потому что вы, судя по словам вашего секретаря, можете предложить мне работу. Если она ошиблась, я бы с радостью вернулась назад в Лондон.

– Она не секретарь, и она не ошибается. Простите мою невежливость. Просто когда ожидаешь увидеть массивного отставного полицейского, а видишь вас, это сбивает с толку. Я вовсе не имею в виду, мисс Грей, что вы не справитесь. Какова ваша такса?

При всей кажущейся оскорбительности вопрос был сугубо деловым. Ответ Корделии прозвучал слишком быстро:

– Пять фунтов в день плюс расходы.

– А есть и другие?

– В данный момент нет, но могли бы быть, – сказала Корделия и поспешила добавить: – Еще одно наше условие – честная игра. Если на какой-то стадии расследования я прихожу к заключению, что мне лучше не идти дальше, вы получаете все собранные сведения. Если же я предпочту оставить их при себе, то не возьму с вас денег.

В этом заключался один из принципов Берни. Их у него всегда хоть отбавляй. Даже когда на протяжении целой недели им не было чем заняться, он мог упоенно рассуждать, насколько оправданно не открывать клиенту всей истины, на каком этапе следует подключать к делу полицию и этично ли недоговаривать и лгать, когда работаешь во имя торжества правды. «Только не подслушивание! – восклицал он. – Я категорически против подслушивания. И промышленного шпионажа».

Соблазн и так был невелик. Они не имели аппаратуры для подслушивания, а если бы и имели, все равно не знали, что с этим делать. Берни никогда не получал предложений заняться промышленным шпионажем.

– Звучит вполне разумно, – сказал сэр Рональд, – но не думаю, что в этом деле у вас возникнут конфликты с совестью. Дело сравнительно простое. Восемнадцать дней назад повесился мой сын. Я хочу узнать, почему он сделал это. Вам это под силу?

– Хотела бы попробовать, сэр Рональд.

– Насколько я понимаю, вам нужна кое-какая информация о Марке.

– Лучше услышать это от вас самого.

– Это так необходимо?

– Мне это будет полезнее.

Он поудобнее устроился в своем кресле и повертел в руках огрызок карандаша. Через минуту он рассеянно сунул его в карман и, не глядя на нее, заговорил:

– Двадцать пятого апреля этого года моему сыну Марку исполнился двадцать один год.