Превозмоганец-прогрессор

Дверь барака была скрипучей, поэтому времени на её тихое открытие он затратил минут пять, не меньше.

Одна из лун давала достаточно света, чтобы можно было ориентироваться не на ощуп, и бывший сержант спецназа, умело используя полную темноту, которую давали тени от зданий и заборов, двинулся к цели. Трупная вонь от виселицы, мимо которой ему пришлось пройти, ещё раз ему напомнила о необходимости соблюдать крайнюю осторожность - не только сапёры, случается, ошибаются один раз.

В доме для холостых дружинников, кажется, все спали.

Карниз располагался на высоте ему по грудь, а ширина окна была достаточной, чтобы Игорь мог в него свободно пролезть, что он и сделал совершенно бесшумно.

Среди двух дружинников, развалившихся на толстых тюфяках, уложенных на топчаны, в первой комнате, в которую проник попаданец, его приятеля Густа не оказалось.

Много раз в своей жизни Егоров убеждался, что закон упавшего обязательно маслом вниз бутерброда или, как его иногда иначе называли, закон всемирного свинства - это не пустая шутка. Своего "клиента" он обнаружил в самой последней из четырёх осмотренных им комнат. Зато и утверждение, что нет худа без добра, также в данный момент подтвердилось - сосед Игоревского кровопийцы-доставалы храпел как паровоз.

Егоров внимательно посмотрел на мирно сопящего и улыбающегося во сне Густа - наверняка, поди, не Пальма-де-Майорка снится, и не Канны с Ниццей, где ласковый прибой, а удачная с Густовой стороны издёвка над ненавистным иноземцем - схватил его левой рукой за подбороток, а правой за затылок и резким движением свернул врагу шею.

Чтобы сдержать предсмертные судороги молодого дружинника, Игорь навалился на него всем телом, и зажал Густу рот ладонью, не допуская всхрипов. Хотя, это всё можно было считать лишней перестраховкой - за переливчатыми руладами пахнувшего жутким перегаром соседа не было бы слышно и трубного зова предвестника Апокалипсиса.

"Был ты, Густ, дерьмом при жизни, так, может, переродишься во что-нибудь более путное", - попаданец нисколько не сожалел о содеянном. Единственное, что сейчас его заботило, так это необходимость придать вид ненасильственности смерти этого обормота. И как это сделать, Егоров представлял ещё только отправляясь на дело.