Виашерон 4. Возвращение Безмолвного, Том I

Который говорит, что у нас ничего не получится. Что мы ничего не стоим. Это блядский гремлин возникает и тихонько шепчет: «Ты же знаешь, что твой отец умер. Сам подумай, каковы были шансы. На его-то сроке. А тебя даже рядом не было. Ты же знаешь, что он умер совсем один. Хорошо, если рядом медсестра оказалась, но явно же это случилось посреди ночи. И никто не разделил с ним последний миг. Да. Ты бросил его.»

Слова лились из меня, как из порванной фляги. То, что я носил в себе с самого момента погружения. То, что боялся сказать хоть кому-то, тем более, себе самому.

Потому что, если произнести это вслух, слова станут реальностью.

Я почувствовал касание её кисти на своей. Удивлённо перевёл взгляд и замер. В свете костра, ночных звёзд, в грохоте барабанов и в пьяном хмелю она была прекрасна. Совершенна.

На расстоянии ладони от меня мягко горели янтарные глаза. Ветер колыхал её волосы. Остро очерченные скулы придавали ей сходство с мраморной статуей. Не с теми, что изображали гедонизм, мягкость и уязвимость. С Афиной Палладой, с Артемидой — с олицетворением внутренней силы и храбрости.

С отказом опускать руки и сдаваться. Каково это потерять возможность ходить и всё равно жить дальше? Выгрызать себе лучшую жизнь? Я не знаю.

Фурия раскрыла рот, чтобы что-то сказать. И я хотел бы списать это на опьянение, но не могу. Это было моё решение.

Я поцеловал её.

На миг исчезли окружающие нас звуки. Я забыл, что нахожусь в игре и что я не в своём теле. Я забыл про тяжесть в груди, сомнения и страхи.

От неё пахло чем-то сладким и острым.

Диким и опасным. Бесконечно далёким и невероятно родным. Если бы резкий горный ветер можно было заключить в клетку из плоти, на свет появилась бы она.

Насколько неприступной порой выглядела Фурия, настолько же тёплыми и мягкими оказались её губы. Она поддалась всего на мгновение. Ответила мне, и я утонул. Внезапно что-то настойчиво надавило мне на грудь, отодвигая. Разрывая поцелуй. Я осознал, что это её ладонь.

— Не надо, — негромко сказала она. — Всё слишком...

сложно.

Хотел бы я подобрать какие-то идеальные слова, чтобы передать ей всё, что я чувствовал и думал. Однако она уже поднялась и ушла в темноту.

А я остался сидеть у костра. Один.

***

В стойбище не имелось постоялого двора, но на ночь меня пустила какая-то старушка. Кажется, местная жрица. Сказала, что вождь просил обо мне позаботиться. Я думал, что не смогу уснуть, одолеваемый мыслями, но стоило голове коснуться шкуры и валика на полу её шатра, как меня вырубило.