Антимаг

А может даже открыть нам врата домой.

— Ну, если туземцы могут сюда нас выдёргивать — может, есть и способ отправить обратно. Только как с точностью? А то вытаскивают же нас, получается, из разных временных эпох. И отправить могу так же, наобум. Засувенирят куда-нибудь к первобытным — и привет.

Лёха запустил руку в перекинутую через плечо торбу и выудил сухарь.

— Сухарик будешь? — спросил он у эльфийки.

— Не, — отказалась та. — Жуй, тебе ведь теперь нужно есть за двоих.

Сказала, и рассмеялась собственной незатейливой шутке.

— А ведь тесты не показали беременности, — отшутился Стриж. — Блин, надо ж было залететь демоном... — и вгрызся в сухарь.

— Ну а ты чем занимался? — поинтересовалась Миа. — Ну, до того, как подался в одержимые. Вроде говорил, что офицер.

— Ну да, — Лёха добавил к сухарю кусок солонины. — Спецура я. Развед-диверсионные которые.

Отхлебнув из фляжки, он продолжил:

— Только прям даже стыдно: у меня в жизни не было ни полётов в космос, ни инопланетников.

— Это как? — не поняла Миа. — Что за «недопёсок»?

— Собака декоративной породы, — объяснил Стриж. — Не знаю, есть ли они в будущем. Такой шмырёк размером с рахитичную крысу, за которым глаз да глаз нужен, чтоб тараканы ненароком за обои не уволокли.

— Моей Чиките она бы понравилась, — вздохнула эльфийка.

— Дочка? — Лёха прекратил жевать.

— Фамильяр... Тиаматская гарпия, крупная хищная птица. Умница, но любила пошкодить. Иногда охотилась на мелких городских собак. Сколько штрафов я оплатила...

— Знаешь, если бы она прибила сеструхину самосерьку — тебе с удовольствием заплатил бы я, — усмехнулся Стриж. — До сих пор хочу придушить доброхота, подарившего мелкой это недоразумение. Манька — ну, кошка наша, — поначалу думала, что это крыса такая и попыталась придушить, но... — он хохотнул, вспомнив тот случай, — .

— Зато теперь у тебя любимец, который грозит сожрать себя самого, — напомнила Миа, и Лёха помрачнел.

Да, сегодня он чувствовал себя куда лучше, не говоря уже о практически исчезнувших следах побоев, но даже постоянное движение не могло согреть тело, а в голове, на грани слышимости, всё ещё звучало нечто чужеродное, напоминая о себе.