Королева

Дробовик он снял с плеча и держал наготове, но всё-таки не хотелось верить в худшее.

«Вряд ли, чтобы так сразу. Обычно, всё начинается неделей или двумя позже…»

Да, после того, как соберут урожай. Когда обозы с зерном, оливковым маслом и солёной рыбой потянутся на восток – в города. А несколько торговых кораблей - из тех, что рискуют заходить так далеко на запад - нагрузятся под завязку в местной, захолустной гавани. И опять растворятся вдали – до следующего сезона.

«Именно в ту пору...»

Когда крестьяне с рыбаками – весёлые, пьяные - начнут каждый вечер горланить песни в здешней таверне.

А вместе с дымом над опустелыми садами везде разольётся сытая, деревенская безмятежность.

«В разгар праздников вина и урожая - тогда всё и начинается…»

Он успел об этом подумать – перед тем, как что-то мелькнуло среди облаков. Чёрная разлапистая тень?

Или ему опять показалось?

А ветер хрипел и свистел в ушах. Звезды тускло блестели по ту сторону решёток. И сверкали на волнах внизу лунные блики.

Смотритель сделал ещё шаг, различая на колоннах собственную тень.

Она колыхалась в такт с языками пламени. И оттого казалась дрожащей, почти испуганной.

Но сам он был спокоен, когда вдруг уловил ещё один неправильный звук… Или стон?

Такой жалобный, что кольнуло возле сердца.

И он бросился, огибая каменное основание очага.

Чтоб увидеть, как толстые прутья внешней решётки гнутся с протяжным скрипом и стоном. А огромное, тёмное протискивается между ними, рвётся внутрь.

Так, что можно хорошо рассмотреть когти на щупальцах, жвалы и множество маленьких черных глаз, тускло блестящих отраженным огнем.

И, ощутить голод этой огромной, скользкой твари - в долю секунды, пока двигается твой палец.

Пока не сработал упругий стальной крючок…

Вспышка, гром.

Едкий запах слизи. Это крупные дробины разорвали темную плоть – так что брызги разлетелись на каменный пол и колонны.

Тварь завизжала – омерзительно тонко. Будто огромный чайник засвистел?

Одновременно целый комок щупальцев метнулся в смотрителя – будто жирные змеи.

Пригибаясь, падая на колено, он выстрелил ещё раз, уже хладнокровно целясь выше жвал - туда, где блестели глаза, словно крупные, чёрные виноградины.

Кажется, он успел уловить боль и ненависть – оттуда из выроста, развалившегося на куски. Из того, что было у твари вместо головы.

И снова нажал спуск, раскалывая грохотом воздух.

А потом всё, кроме ветра и моря, стихло.

Темно-серое тело безвольно застыло между прутьями решетки.