Воронов дар. Меняя Судьбу

Но стал ли я великим? Едва ли. Я стал бездушным убийцей, дрессированным псом его императорского величества.

— Яр, — мать смотрела ласково и одновременно просяще.

Я попробовал ещё раз. В полной мере ощутил, как течёт во мне сила рода, давно позабытое удовольствие — просто чувствовать тёплую мощь в груди. Я призвал к своей человеческой сущности, к своей истинной природе. Это не помогло — большую часть жизни помогало безотказно, а здесь не прокатило.

Вспомнил, как оборачивался в юности, к каким прибегал манипуляциям. Вначале я злился на волка и мысленно требовал его оставить меня — это даже тогда не приносило результата, а сейчас и пробовать не стоило.

Звериная половина понимала только сильные эмоции. Обычно очень жёстко я с ним говорил, пока волк не подчинялся. Воспоминания — вот что возвращало мне прежний вид. Напугать его что ли? Страшных воспоминаний у меня хватало, но волк во мне был бесстрашен, так просто его не проймёшь.

Как-то сами собой всплыли воспоминания о войне: лица людей, которых я убил, бесцветные, обезличенные – они пронеслись перед внутренним взором вереницей.

Сотни обращений в волка чудовищных размеров, он не знает пощады, рвёт глотки, отрывает конечности, махом разламывает зубами панцири врагов... Вспомнил жажду крови, в разгар сражения мною овладевала такая боевая лихорадка, что я вовсе не думал, а лишь видел врага и рвал, рвал, рвал...

Волка во мне всё это не напугало, скорее я чувствовал настороженность, озадаченность, в состоянии которых, в общем-то, и сам пребывал от всего происходящего.

Но всё же волк отступил, не из-за страха, а просто почувствовал что-то неладное.

Хрустнули кости, лёгкая щекотливая волна пронеслась по телу, шерсть стремительно скрылась под кожей, как бы уползая в поры. Кости рук и ног начали удлиняться и перестраиваться, а морда укорачиваться, превращаясь в лицо. Всё это ощущалось на физическом уровне так, как будто бы чья-то сильная рука мягко вылепливала лицо, растягивала мышцы, уменьшала грудную клетку. Вполз внутрь и хвост, клыки превратились в зубы — и вот я стою на четвереньках, голый и грязный, и жду, когда завершатся последние изменения.

Холодно. Но стоило только подумать, как подоспел Савелий с пледом и торопливо набросил на меня.

Мать сдержанно улыбнулась, кивнула:

— Молодец, Яр, справился.

Где-то вдалеке послышалось гудение ойра-двигателя. Я замер, с надеждой уставился туда, где светили фонари отцовского монохода, где показались очертания двухметрового колеса и матовой кабины внутри него.