Уркварт Ройхо

Все мы, после того как Кальк оплатил транспорт, вместе со снаряжением и лошадьми, вскоре оказались в Адельбурге. Местной страже были предоставлены все документы относительно официальной цели нашего путешествия и поднаема отряда воинов. Формальности были улажены, подорожная получена и, не задерживаясь в пределах городских стен, мы выступили на север.

Первый месяц весны в новых для меня местах, не пришелся мне по душе. Да и дорожные впечатление были не самыми приятными. Днем слякотно и сыро, дороги плохие, трактиров нет, деревни все какие‑то серые и убогие, дома покосившиеся, а смотреть на хмурых крестьян и лица голодных детей, которые понуро стояли вдоль обочин и молча протягивали в нашу сторону худые грязные ладошки, было тяжело.

Поэтому на привале, за день, преодолев восемьдесят пять километров и, находясь в двадцати пяти километрах от замка, где в осаде находились женщины Сараны, я сидел возле костра, жевал бутерброд с ветчиной, и он был мне не в радость.

Рядом со мной в тот момент присел Кальк, который из котелка над огнем налил себе в расписную деревянную кружку горячего взвара.

И держа емкость в обеих руках, он спросил:

– Ты чего такой хмурый, Уркварт?

– Устал что‑то, – раскрывать перед однокурсником душу мне не хотелось, и я решил отделаться нейтральным ответом.

– А я думаю, что ты крестьян местных вспоминаешь.

– А если и так, то что? – я посмотрел в глаза Калька, которые пристально изучали меня.

– Ничего, – он пожал плечами и перевел взгляд на кружку. – Просто не ожидал от тебя подобной впечатлительности и жалости к низшим слоям.

Я как увидел, что ты из своей седельной сумки каравай хлеба вынимаешь и крестьянке отдаешь, так едва с лошади не упал.

– Ты впервые подобное увидел?

– Да, – Кричард сделал глоток горячего напитка. – У нас подобные поступки не в чести.

– Где это у вас?

– Во владениях великого герцога Канима. Да и в других областях империи тоже.

– А у нас на севере не так.

– Может быть, но все равно ты странный. И порой складывается впечатление, что ты не делишь людей на благородную кровь и простую.

– По‑моему, Кричард, чепуха это все. Какая разница, благородный ребенок или нет? Главное, что он голоден, а у меня есть еда, и может быть этот каравай хлеба, которым я с крестьянкой поделился, спасет ее детям жизнь.

– А может быть, этот хлеб сожрет ее мужик, который потом будет свою жену смертным боем бить.

– Не исключено. Но моя совесть чиста, я сделал хоть что‑то.

– Дело твое.