Отмеченный сигилом 2. Сибар.

— Увидели? Как вам? Настоящий воин, сын великой империи! Он простил их всех… давно простил… Но не буду утомлять вас, господа, прошу следовать за мной.

Битюг как ручной бычок потопал к следующей картине и, облокотившись на стену, замер, превратившись в статую. Видимо, он знал, что последует дальше. Старик, не мигая смотрел на полотнище. Старик умывался влагой из глаз и пытался унять дрожащие губы. Но он был великим человеком, поэтому справился.

— А здесь я и мой сын.

Приглядевшись, гости видели лишь надгробие в бескрайнем чистом поле.

— Он сжимает мою руку.

Караванщики видели покрытый зеленым мхом камень, что навек застыл под ярко-голубым небом.

— Я смолоду учил его держаться верхом.

Они видели робкие ростки зеленой травы там, где тело укрывалось землей.

— Он всегда хотел походить на меня.

Они видели одинокую яблоню возле могилы, что делилась с путниками прохладной тенью.

— Я любил его больше всего на свете.

Караванщики не знали, как реагировать. По щеке генерала минуя засечки времени и шрамы прошедших событий скатилась слеза.

На миг в ней отразилась могила. Битюг отреагировал, хотя не мог видеть слезу и бережно обтер лицо Флавия белым кусочком ткани.

Старик тяжело вздохнул и обвел гостей просветлевшим взглядом.

— Пойдемте со мной. Я покажу вам его комнату.

Преподобный было открыл рот, но получив тычок локтем от своего негоцианта предпочел промолчать.

Миновав несколько нежилых помещений и сумрачных коридоров, они оказались в западном крыле усадьбы. Здесь им на глаза неожиданно стали попадаться подозрительные люди в балахонах.

Горбя спину при встрече, они боязливо отступали во мрак, но старик не обращал на них никакого внимания. Нос Лаена уловил знакомый запах, разлившийся в воздухе — пахло настурцией и южными благовониями.

Наконец, битюг остановился у одной из закрытых дверей. Старик нетерпеливо дернул телом, но слуга остался стоять на месте.

— Да готов я, готов! — закричал генерал в ухо слуге и шлепнул того по щеке. Битюг протянул руку и распахнул дверь.

Тяжелый аромат трав и дурмана стал невыносим.

Внутри обширной комнаты будто совершали церковное отпевание. Всюду горели свечи, а окна наглухо занавешивали тяжелые портьеры. На кровати в центре лежал измотанного вида худой мужчина с белым как воск лицом. У его ног стоял пожилой человек в санданирской чалме и кожей цвета старой бумаги.

Чужак держал в руках книгу, вел глазами по содержимому страницы и монотонно бубнил непонятными словами.