Отмеченный сигилом 2. Сибар.

Те самые часы, когда даже заядлый грешник истово молит Единое Отражение хотя бы о слабеньком ветерке, но в ответ получает лишь зыбкое марево от рассохшейся земли, да пригоршню приторных запахов луговых цветов, от которых уже мутит. Собственная взмокшая спина вызывала отвращение, а натирающий её тяжёлый солдатский мешок служит тем якорем, который удерживал сознание от провала в бездну обморока…

— Слышь, Кобель, как думаешь — долго ещё? — просипел Сява и попытался сплюнуть вязкую слюну. Вышло отвратительно. Равнодушно утерев подбородок рукавом рваной рубахи, он посмотрел на товарища — бывалого вида мужика с испещрённым морщинами лицом.

— Нее… А хто б его знал! — непонятно ответил тот и, оглянувшись, посмотрел назад, туда, где к ярко голубому небесному куполу поднимался толстый столб жирного дыма.

— Отстали, думаешь? — с надеждой поинтересовался Сява и послушно замер на месте, полностью подчиняясь бывалому товарищу, в котором видел своё спасение.

— Мда-а… — с сомнением протянул Кобель.

Парень снова не понял, что тот имеет ввиду. Тут его вострый глаз различил нескольких конных, вылетевших из-за холма, который они проходили с полчаса назад. Всадников было трое. Копья, притороченные к седлу, были слишком коротки, чтобы вселять в сердце надежду…

— Не наши это… степняки! — вскрикнул Сява, оглядываясь на замершего Кобеля, в поисках команды, окрика, слова… хоть чего-нибудь, что можно было бы воспринять как повод к действию.

— Всё, значится… отбегались.

— Как?! Но как же так… — в один миг перед взором Сявы пронеслась вся его непутёвая жизнь: голодные вечера в грязной избе, где из развлечений — наблюдать за лазающими по печи тараканами; малолетние рабочие будни от рассвета до заката, продлившиеся непозволительно долго; прыщавая дочка кожевника, раскинувшаяся на сене и казавшаяся тогда пределом мечтаний; первый год службы в гарнизоне Арвина, насмешки и тычки товарищей, многодневные переходы, стёртые в кровь ступни и тренировки со щербатым мечом, внушавшим чувство непобедимости…

Затем была неистовая атака степняков на дальние укрепления; вспоротые животы товарищей, которые больше не надсмехались над ним; перевёрнутая лавка, ставшая конурой и убежищем на несколько дней; слёзы на щеках и запах страха… Да, теперь Сява знал, чем пахнет страх: парной требухой и собственными нечистотами.