Боргильдова битва

Уж лучше бы засвистели пращи, пусть бы обрушился каменный град…

Да, вот она, последняя руна. И, против ожиданий, она ничуть не изменена. o, Oðal, «наследственная земля». Правда, она же может значить «начало и конец», помимо пустого рунира.

Что за наваждение? Подобная заумь свойственна Дальним. Неужели всё-таки случилось?

«Спускайся и поговорим, могучий О́дин».

Слова отдаются железным лязгом, Слейпнир дико ржёт, почти вскрикивает в ужасе. Холодная и злая сила тянет всадника вниз, туда, на снег, к острым, словно наконечники копий, торосам.

Что ж, он, О́дин, как его называют, «отец человечества», «сын Бестлы», «сын Бора», «потомок Бури», «Хрофт», «Игг» – и ещё множеством иных имён – спустится и поговорит. Он ещё никогда не бежал от опасности. А в случае надобности – не подведёт Гунгнир, трёхострое копьё, выкованное в Свартальфахейме из слитка неведомого никому металла, найденного самим Отцом Дружин на равнинах Иды. Брошенное, оно всегда вернётся к нему в руку, а заветные руны помогут навсегда удержать начарованное[3].

Но даже он, отец богов, сейчас с трудом успокаивает Слейпнира. Волшебный конь словно обезумел, слепо рвётся сквозь метель так, будто хочет разбить себе грудь о крепкие, точно гранит, ропаки.

«Поговорим, Ас воронов».

Что ж, поговорим.

– Только с кем? Я не вижу никого достойного! – громко провозглашает О́дин, оказавшись на снегу. – Вокруг лишь простые камнетёсы!

«Устрою ли я тебя, о брат Вили?»

– Кто ты? Покажись! – требует О́дин, для верности взмахивая копьём.

(Комментарий Хедина: если верить скупым рассказам Старого Хрофта, тому, что он говорил мне сам, никаких братьев, равно как и отца с матерью, у него никогда не было. Но развеивать предания о самом себе он в те времена отнюдь не спешил.)

«Я далеко и близко. Я не в силах выйти и приветствовать могучего отца богов так, как он того достоин. Пусть мои речи недостаточно учтивы, о Хрофт, но смысл их да не ускользнёт от тебя».

– Кто ты?!

«Лаувейя[4], о Игг, и не говори, что имя моё тебе незнакомо».

– Знакомо, – усмехается О́дин. – Однако с каких это пор ты сделалась вещуньей, бабка Слейпнира?

Далёкая усмешка, пришедшая словно из самого сердца суровых, безжизненных гор.

«Недостойно владыки Асгарда стараться оскорбить бедную женщину. А хексой, ведьмой по-вашему, я была всегда, от начала начал. Иначе как бы смогла я дать жизнь богу огня?»

– Допустим, – морщится О́дин.