Пламя Огнедола

Подчинив себе силу стихий, Первый маг создал в Огнедоле условия, позволяющие жить без оглядки на ежемесячные извержения вулканов и выбросы ядовитых газов. О том, что произошло дальше можно дискутировать бесконечно, пытаясь выяснить, как и, главное, почему, спаситель стал проклятием. Но нас в большей степени интересует то, к чему это привело. Родись вы сто лет назад — и вам бы пришлось иметь дело с миром, где каждый маг заведомо считался преступником.

Раскен наконец притих, когда из-под рубашки на скамью выпал обернутый бумагой камешек.

— Для укротителей стихий того времени было естественным считать себя изгоями общества, порочными из-за своего дара. Подобные мировоззрения старательно взращивались и поддерживались Церковью. По сути, каждый маг был преступником без преступления.

Фразы, нелестно прозвучавшие в адрес Церкви, вызвали куда больше реакции, чем все ранее сказанное, и Норсан Роп повысил голос, чтобы перебить поднявшийся в аудитории ропот.

— Эта позиция была удобна для Церкви, пока война с Потусторонними и, в частности, Битва Искупления, не переломили ход истории. К тому времени в обществе магов уже назревали волнения. Поэтому вклад укротителей стихий в победу над Потусторонними, а также действия их уполномоченных представителей, позволили убедить Всевидящую Мать Арнору изменить политику в отношении магов.

— А как же Битва Искупления? — подала голос светловолосая девушка в пятом ряду.

— Написано в школьном учебнике, — Норсан Роп не дал девушке закончить. — Если мы хотим жить в государстве, где царит мир и порядок, иногда приходится оставлять часть правды недосказанной.

Многозначительно улыбнувшись, Норсан Роп обвел присутствующих взглядом. Прокашлявшись в кулак, он соединил кончики пальцев перед грудью и продолжил:

— А теперь рассмотрим хронологию событий более подробно.

Голос лектора полился монотонно, лениво, нагоняя сон на одних, и давая другим возможность окунуться в свои мысли, уносящие их прочь из стен Академии.

Переходя от даты к дате, Норсан Роп все поглядывал на Раскена, склонившегося к самой тетради и давящего на ручку так, что, казалось, еще немного, и стержень насквозь проткнет белые листы.