Пламя Огнедола

Ливень не стихал еще несколько часов, и Гериал приказал продолжить путь сразу, как только обрушившиеся на деревья потоки отощали, замолотив по блестящим листьям мелкими каплями.

Когда егеря добрались до гостиницы на границе Восходящего леса, хасры были по брюхо в грязи, а с шерсти за минуту набегали целые лужи.

— Почему было не воспользоваться общественным транспортом? — не сдержавшись, спросил у Лимуса Кирай, тоскливым взглядом провожая проехавший мимо автобус с запотевшими окнами. Выпуклые фары освещали почерневшее полотно дороги.

— Гериал не любит быть в тесном пространстве среди толпы, — длинные тонкие пальцы перешнуровывали ботинок. — У него от нее гул в голове стоит. Точнее, гул от дурман-травы, которая помогает ему соблюдать Закон.

— Он не принимает нейролептики?

Кирай читал о ментальных магах, чья сила была достаточно велика и при этом нестабильна, что приводило к неконтролируемому вмешательству в чужой разум. Закон обязывал таких магов регулярно принимать специальные вытяжки из трав, которые подавляли способность проникать в головы людей.

— По какой-то причине они практически не действуют на него. Так что он обходится дурман-травой. Она немного приглушает восприятие.

— И часто он прибегает к подобным мерам?

— Почти все время, сколько я его знаю. У него довольно грубый организм, — Лимус усмехнулся воспоминаниям. — Я даже не припомню случая, когда кому-либо удалось его напоить.

Прохлада гостиничной постели показалась Кираю особенно мягкой.

Включенный ночник превратил окно в черное зеркало, глядящее на Кирая его же бессонными глазами. Ожидание рекомендации в городскую стражу и дальнейшего возвращения в Этварк было настолько сильно, что после долгого дня, проведенного среди группы егерей, все происходящее казалось ему шуткой, разыгранной Лимусом от скуки.

Перевернувшись на спину и заложив руки за голову, Кирай уставился в потолок. Мерное дыхание егерей, разместившихся на соседних койках, невольно успокаивало взбудораженный разум. Снаружи, пугая сверчков, подвывал хаср.

* * *

Взгромоздившийся на краю утеса портовый город насквозь пропах рыбой. По его улицам стелился аромат закатанной в бочки сельди и кориандра, во дворах сохли сети и тазики с прилипшей к ободкам шелухой.