Потерянный трон

— Вайшан, скажи нам, ты убил Ястромо?

        Какое-то время я молчал, преодолевая сопротивление собственной гордости. Понимая, что вне зависимости от моего ответа мне никто не поверит. Но я хочу выжить. Выжить назло всем. Назло той, что сидит молча на троне.

        — Нет, — мой голос разорвал звенящую тишину.

        — У него нет доказательств в свое оправдание!

        Немте. Визгливая шавка. Тебе изменила выдержка. Ты ослеп от горя, провидец.

Ослеп и оглох. Ты готов разрушить остатки моей репутации, принести их на алтарь своей печали и сделать свои страдания моими. О, нет. Я никому не позволю так поступить.

        — Но нет и доказательств, подтверждающих его вину, — бесстрастно отозвался Маулер.

        — Это так, — промолвила моя мать.

        — Раз вина не доказана, я ухожу, — в наступившей тишине мои слова показались чересчур громкими, а шаги с помоста — чересчур звучными.

        — Ты. Никуда. Не. Уйдешь. Предатель!

        Голос Немте догнал меня. А потом настигло его заклинание, подкрепленное праведным гневом. Сияющее «Копье Победы». И я поднял руку, заслоняясь. Почти детский шаг отчаяния. Перчатка антимагии скрипнула, когда я расправил пальцы и открыл ладонь. А оно жгло. Жгло, как вся ненависть, собранная воедино. Все ваше показное горе от смерти Ястромо этот эльф вложил в одно заклинание.

        Я ощутил, как нагрелся металл, как он обжег мою кожу, и с ужасом понял, что даже такого мощного артефакта, который я всегда носил не снимая, не хватит, чтобы остановить этот гнев. Лучи потекли дальше, словно капли кислоты, медленно и неотвратимо минуя мою защиту. И я зажмурился, а потом почувствовал, как горит лицо. Хотелось схватиться за него, завыть, свернуться в клубок, но я боялся опустить руку и остаться без защиты и потому терпел.

И вдруг боль стала чем-то большим. Как будто «Копье Победы» не просто уродовало мое лицо, а проникало глубже, выжигая душу. И тогда для меня наступили настоящая пустота и тишина.

        Я не помню, как меня уводили с Совета. Не помню, как привели в какой-то жалкий домишко на окраине наших земель. Не помню, как бинтовали мне обожженное лицо. Не помню, как так получилось, что меня все же не казнили. Но мне об этом еще расскажут.