Рукоять меча

Но тот, кто с такой покровительственной лаской в голосе протянул "Гвоо-о-оздичек", должно быть, пережил только что такой запредельный ужас, что слегка повредился в уме.

Действовал Гвоздь, как всегда, быстро. Он подтащил Кэссина к бочке с водой, пару раз окунул его голову, потом вытащил, велел притащить одеял побольше, собственноручно укутал ими дрожащего Кэссина, налил большую чашку вина, заставил выпить залпом, оглядел придирчиво и распорядился:

– А теперь рассказывай, с какой радости ты среди ночи разорался.

Кэссин сглотнул и кивнул. Холодная вода смыла остатки ужаса, а вино и одеяла сделали трясущий его озноб менее мучительным.

– Я бы знал, как рассказывать, – неуверенно начал он.

Покойник поднес ему еще чашку вина.

– Через глоток, – посоветовал он. – Это помогает. Глотнул – сказал, глотнул – сказал... меньше запинаться будешь.

Кэссин покорно отпил глоток.

– Я читал... ну, это сразу так не объяснить... там, где книжка подклеена... там бумажки такие, а на них от руки написано.

– Знаем, – перебил его Кастет. – Дальше.

– Разобрал, а там ерунда. Про то, что быть больше мироздания, и все такое. Смешное... а я попробовал...

Кэссин замолчал и отхлебнул без малого полкружки.

– Стать больше всего... и вроде как я делаюсь все больше и больше, и у меня вся столица в пятке помещается, а сам я и есть весь мир, а потом больше мира... а потом...

Казалось, Кэссин разом утратил свой дар рассказчика.

– Не знаешь, как рассказать? – участливо спросил Килька.

– Не знаю, как вспомнить, – медленно ответил Кэссин. – Помню только, что страшно очень и противно... так противно, что я не умею вспомнить... а потом как волна... качает, размывает потихоньку... и даже приятно вроде поначалу... что размывает, приятно... а только я уже не целый, и кое-где меня уже немножечко и нет...

– Во заливает! – восторженно выдохнул Воробей.

– А потом слышу голос... то есть не голос... но он голос, только не такой, как голос... не как у людей, и не звериный тоже, потому что он говорил.

– Ага, а люди не говорят, – съехидничал кто-то.

– Заткнись, – скомандовал Гвоздь, не оборачиваясь.

– И он говорит, что если я сейчас не соберусь воедино, то меня размоет совсем и не будет больше... я собрался, и так мне хорошо... и не качает больше, а насквозь идет, вроде как свет через хрусталь, а я есть... и тут он опять говорит, что если мне хорошо, то это плохо, потому что я останусь тут насовсем.