Маленький Леший

— Вы не поверите, — хозяин дома осторожно протер бархатной тряпочкой пузатые бока, — но ему я обязан своей жизнью, точнее, рождением. Это очень долгая история, ее незадолго до смерти рассказал мой отец. — Буду признателен, если расскажете. — На фронте он был тяжело ранен и эвакуирован далеко в тыл, в Ташкент… *** — Сука тыловая, — безногий инвалид презрительно плюнул на пол кабинета и, звеня медалями, выкатился на своей тележке за дверь. Через минуту донесся возмущенный голос адъютанта и хриплый мат, прерываемый натужным кашлем.

Прилизанный майор вытер платком вспотевший лоб и снял трубку: — Капитана Васильева. Алло? Сергеич? Надо что-то решать, невозможно работать. С кем? С инвалидами, они же неуправляемые, творят, что хотят. Сегодня один требовал выдать хлебные карточки. Конечно, отказал, как я могу, нет оснований. Знаешь, здесь, в тылу, тоже не сахар был. Что? Курская дуга? А ты меня не попрекай, я честно исполнял свой долг на том месте, куда меня отправила партия. И нечего хмыкать, вы, фронтовики, все одинаковые. Вернемся к делу. Требую навести порядок. Откуда я знаю, как, арестуй, в конце концов. Нет оснований? А угрозы должностному лицу? Издеваешься? Что значит, когда побьют, тогда и приходи, прикажешь дожидаться? У меня тоже работы много. Алло? Алло? Положив трубку, майор несколько секунд смотрел в окно. Там, окружив недавнего посетителя, что-то обсуждали несколько инвалидов. В грязных гимнастерках, на костылях, тележках, с беспрерывно трясущимися головами и обезображенными лицами. — А что я могу поделать? — успокоив таким образом совесть, офицер потянулся к недопитому стакану чая. *** — В общем, мужики, не нужны мы никому, — подвел итог Игнат. Если смотреть на него слева — красавец-мужчина, а справа — нет ничего. Все обгорело. Мы — никто. Нас не существует для родителей, жен и детей. Пропавшие без вести на бумаге, а в жизни — калеки, выписанные из госпиталя и отпущенные на все четыре стороны. Зачем возвращаться? Была бы хоть одна нога, а без обеих… Кому нужны обрубки? Самовары, как здесь называют. Только лишние проблемы и заботы. Скажете, жестоко? Может быть, но так лучше. Отпели, поплакали и живите дальше. Мне было проще, я детдомовский, никого нет, поэтому остался здесь, в Ташкенте. Васька — самовар. Безногий калека, двадцати лет от роду. В госпитале нас был целый этаж. Таких, как я, там называли счастливчики, ведь руки есть. Не то, что у «наседок», только голова и туловище: их выносили на прогулку в корзинах.