Неживой

И как он отъёлся достаточно, за кровавую дань Древо позволило ему покидать свои владенья, выходить на охоту и возвращаться. 

Со временем у Анчибилла проснулся и разум, хоть и далёкий от его крылатого воплощения. Сначала он многим делился с Древом и радовал его рассказами о мире пока ещё далёком от растущих корней Древа. Но затем что-то поменялось.

 Анчибилл покидал Топи всё чаще и всё дольше длились периоды его отсутствия. Он начинал забывать приносить подношенья, не делился рассказами и Древо уже подумывало наказать его.

 

Пока однажды Анчибилл снова не упал с неба едва живой от ран. Это было забавно, потому что у перерождённого Анчибилла отродясь не было крыльев. На этот раз Топь не стала поглощать его, он смог залечил раны. Но больше выходить его не тянуло, он предпочитал спать и лишь изредка просыпался высказать своё недовольство. 

***

Минули годы, и гостья вернулась. Мёртвая вываренная кожа юных тельцов покрывала её тело почти полностью. Под ней, причудливо отделанной и окрашенной в чёрный, она скрывала "уродство", которое так и не смогла исцелить полностью.

Волосы на её голове отросли, укрепились и приняли цвет, такой же как и у коры Древа. С собой у неё было много вещей, что не были частью Топи и которые сильно взволновали Древо.

Она была более сильной… куда более сильной и знала несоизмеримо больше. Словно очнулась ото сна и наконец смогла соединить все свои части воедино. Но, к радости Древа, тоска в ней проросла насквозь и пустила везде свои корни.

 

— Ты вернулась, — беззвучно поприветствовало её Древо, ветки его радостно заходили, и Топи пришли в движенье.

— Да. Сама не знаю почему, — вздохнула гостья, уселась на его ствол и высвободила лицо из под капюшона. — Я благодарна за спасенье. И вернулась чтобы... чтобы, может... хоть как-то отдать долг.

— Ты снова плачешь внутри, — радостный шёпот прошёл по коре Древа.

— Да.

Над ней клубилась темнота, такая родная, тёплая, и приятная, словно тысячи бритвенных лезвий отрезающих по чуть чуть, отрывающих кусок за куском и отправляющих в холодную темноту.

Но вместо того, чтобы использовать эту темноту, усилить её тоской и разрывающей болью, гостью всё так же выкидывала её в никуда и разрушала понемногу ей своё тело. 

— Потому что ты потеряла сына?

— Да.

— Видишь ли ты, вон тот куст, с одним красным листочком, что притаился в тени у мёртвых пней?

— Да, вижу, — гостья посмотрела куда указало Древо.

— Это мой сын. Точнее сын моего сына.