Неживой

Ударов было так много, что от него почти ничего не осталось. 

Из раздавленной грудины они вырвали его сердце, черное, блестящее и ещё бьющееся. В полной тишине пересекли остановившееся сражение и отдали сердце своим врагам. Тело своего вождя, которого они предали и убили, они сожгли прям там, поместили его прах в небольшой ящик и понесли прочь. 

Чудища недолго радовались победе. Одно за другим они падали на землю, корчились и умирали, удобряя землю, на которой затем вырос лес, широкий и дремучий.

***

Ярр проснулся, когда солнце уже давно скрылось за горизонтом. Его пробуждение было странным. Он вылез из своей ямы и увидел, что над красными цветами танцуют и резвятся крупные насекомые со святящимися крыльями и брюшками. Свет, который они источали, словно замирал в воздухе рисуя причудливые извивающиеся линии. Ярр посмотрел на свою руку и подвигал ей. Она так же оставляла в воздухе размытые следы.

«Ярр», — услышал он в темноте своё имя и едва различимый в шуме травы шёпот. Он пошёл на звук, пересёк границу луга, скрылся под деревьями и остановился лишь у небольшой заводи застоялой воды, покрытой зелёными водорослями.

В темноте он увидел очертания обнажённой женщины, она встала и застыла около камышей. Её кожа была ещё чернее чем у Ярра, чёрные волосы до пят скрывали её тело, лишь тлеющие угольки её глаз хоть как-то выделялись. Ярр попытался заглянуть глубже, за то, что скрывает её, но она открылась сама. Кожа её вспыхнула в нестерпимом оранжевом пламени, оно освятило её перекошенное сосредоточенное лицо, полные боли глаза и стиснутые белые зубы.

Когда-то огонь обнял её, раны её зажили, но внутри она горела вечно. И от этого Ярр непроизвольно упал на четвереньки и дрожа прижался к земле.

— Мама, — прошептал он.

Она не ответила, лишь смотрела на него не моргая и от её взгляда хотелось спрятаться. 

— Мама, — снова позвал Ярр, желая чтобы она перестала смотреть на него так.

— Мой сын умер, — он увидел, что её глаза были голубыми и огонь в них был ледяным.

— Почему ты заставляешь меня делать всё это, мама? — заскулил он. 

Она присела на четвереньки, выгнулась дугой, чёрная её кожа вдруг раскалилась словно угли, на которые подул ветер, запылала огнём и стекла вниз чёрной дымящейся грязью. Её настоящая кожа была белой, подёрнутой уродливой сеткой шрамов, хрупкой на вид, волосы чёрными, а глаза голубыми, с прожилками льда.

— Так-то лучше.