Дракон Каррау. Каррау II

 

– Беги.– Я шептал, но Давид не слышал.

Маны – это лейкоциты города. Его кровь, его сила, его защита. Увидев истинного Давида, демоны слились в одно голодное целое, пытаясь до него добраться. Не знаю, что будет, если они сожрут его. Но верю, что демонам нельзя давать желаемого.

Кто-то промчался надо мной – по мне – наступив на бедро. Я свернулся, схватившись руками за половину головы, которую разъедал демон. Пульсация нарастала. Тварь как будто рвала череп изнутри. Я мог лишь царапать собственный скальп, не в состоянии его достать.

.. вытянуть. Выбросить.

Память бурлила передержанным кипятком. Забытые обрывки фраз вспыхивали и гасли. Лица плыли и искажались до уродливых форм, чтобы сражаться друг с другом. Ощущения: наш первый поцелуй с Клариссой, острый как электричество, сладкий как запах розы, неловкий до жара; вкус хлорки в день, когда я едва не утонул в бассейне; выкручивающая суставы боль, иссушающий жар, тошнота и презрение к самому себе – три часа ночи, не уснуть, у меня, в семнадцать, детская краснуха, и это так же тяжело, как и стыдно.

Ворон на ветке следит, как я иду за оглядывающейся девушкой. Ее белые косы ручьями спускаются на лопатки. Сладость моя, грех мой. 

Демон находил боль души – и выворачивал наружу. Я хрипел, захлебываясь в прошлом, как в рвоте.

Адриана пыталась меня поднять, а я отталкивал ее – чтобы не увидела, кто я на самом деле. Давид отмахнулся мечом от жала вращающегося, словно воронка, демона.

– МОЁ! – Голос Боаза ударил хлыстом.

 

Двумя черными волнами существа столкнулись в моем разуме. Череп как будто раздувался созревающим гнойником, и делался больше и больше, и больше. А затем нарыв лопнул, и облегчение нахлынуло как оргазм. Только зубы отчаянно ныли. Из них шла кровь. 

Боазу понадобилась секунда, чтобы освободить меня от твари. 

– Убей мертвеца! – Прорычал он, распадаясь на черный дрожащий вихрь. – Убей мертвеца, который сломал Договор!

Правым глазом я видел лишь булькающий хаос.

Вкус крови во рту смешался с запахом Клариссы. Земля сотрясалась и норовила вывернуться из-под ног. Хихикая от эйфории, я встал сначала на колени, а затем, с помощью Адрианы, на ноги. 

На нас ринулась женщина, сжимая в одной руке камень, а в другой – авторучку. Давид врезал ей кулаком в скулу.

Бродяга бежал прочь, спотыкаясь и путаясь в тяжелой шубе. Я похромал за ним. А затем, хоть мир и кренился вправо, оттолкнул Рин и тоже побежал.