Совсем другая жизнь.

Три человека пытались вытащить четвертого, лежащего на куске брезента, с седой головой, белого, как снег, перемотанного бинтами и окровавленными тряпками. Мы все бросились в воду и, передавая друг другу углы тряпки, вынесли раненного на берег. Тот мотал головой и ругался:

— Да я бы сам слез, что вы делаете…

— Ага, слез бы он. Чуть живой, а туда же. Понесли.

Моряки сами едва держались на ногах. Лица были черными от сажи и осунувшимися до крайности. Дед залез на своей деревяшке в лодку и погреб к кораблям, на палубах которых копошилась еще пара человек.

Мы внесли раненного в дом в отдельную комнату, влили в него какой-то настой, принесенный женщиной, и через пару мгновений он захрапел.Остальные моряки быстро похватали с плиты холодную снедь и тоже развалились по лавкам. Вышли на улицу вчетвером: командор, угрюмый Зарр, девушка и я. Посмотрели, как дед помог завести якоря на обоих суднах.

— Шмель, как там наши? Все живы? — Гнус стянул с головы грязный берет.

— Все хорошо. Тебя искать устали. Думали, что все — потеряли тебя, командор.

Зарр удивленно вскинул голову.

— Чего со мной сделается. Слушай, мы тут притомились слегка, сейчас все спать завалимся, а ты посматривай в полглаза. Мы в одном месте пошумели изрядно, вроде все чисто, но мало ли что…

— Хорошо, командор. Отдыхайте.

Гнус кивнул головой, посмотрел на Шенн:

— Пчелка, а в бане вода есть? Не могу, весь чешусь.

Та кивнула:

— Вчера топили, котел еще теплый.

— Можно, да?

— Иди, конечно.

Командор сунул руки в карманы, потом вытащил из одного короткоствол, а из второго заряд к гранатомету, хмыкнул, пистолет сунул обратно, а гранату отдал мне и повернулся к бане.

Мы втроем смотрели ему вслед.

— Что там, Зарр? — девушка обернулась к угрюмому. Я сначала хотел уйти, но любопытство победило. Да и не прогоняют пока.

Зарр потер лицо руками и сел на бревно. Сплюнул в сторону, вот ведь, верблюд контулукский.

— Пришли в Тонь, ну, где старые корабли стоят, — это для меня пояснение, хотя я и так знаю. — Пришвартовались на самом конце пирса, вылезли.

Идем вдоль всех этих ржавых лоханок, а Ушой все оглядывается назад. Доходим до внутренней гавани, смотрим, стоит посудина Обуха, это недруг наш, — это опять мне. Я киваю, мол, все понимаю. Зарр снова сплевывает. — Обух вылезает на мостик и орет нам: «Привет, неудачники! Сдаваться пришли?» Ну, Кит закипает, конечно, понятно, что никаких переговоров не будет. А какие переговоры после такого… троих убили же. Да и Тан чуть живой. И так нагло держится ведь.