Хмара

Вскоре на столе остались только: две ложки - одна большая и одна маленькая- для десерта, нож с золоченой ручкой, вилка с затейливым рисунком и, как ни странно, та самая странная пилка, бросившаяся мне в глаза с самого начала. Наконец всё было готово. В трапезную была торжественно внесена и поставлена на стол большая керамическая кастрюля, из-под крышки которой вырывался белый пар, распространявший восхитительный аромат украинского борща. Принесший её парень аккуратно снял крышку ,и Семёныч собственноручно принялся разливать бордово-золотистое варево по глубоким эмалированным мискам, наполняя их до самых краев.

Причем делал он это так ловко, что в каждой миске, словно само собой, плавало, подобно потемневшему от времени айсбергу, по большому куску нежирной свинины. Пока он проделывал эту нехитрую операцию, его дочь наполнила наши бокалы каким-то прозрачным, чуть зеленоватым напитком. Наконец, Семёныч окончил с последней миской и отвесил нам церемонный поклон:

-Кушайте-с, господа, кушайте-с, - Матвей вновь низко поклонился.

И откуда у него взялось это идиотское С? Я думал, только у нас сиятельство до С сократили, ан нет, и тут туда же.

-Матвей Семёнович, а без этого Ссса, никак не обойтись?

-Как-с? – Семёныч впал в ступор.

-Молча. Говори по нормальному.

-Да нельзя-с, этикет-с, знаетели-с, - Матвей выглядел обескураженным, - не могу-с, господа-с.

-Господа, значит, да? 

Хозяин согласно закивал головой.

-Стало быть, так, - я задумался.

– А если мы тебе прикажем, тогда как?

-Тогда-с, конечно-с, но этикет-с...

-К черту твой этикет, из-за него поговорить по-человечески нельзя, - я сделал серьёзную морду. – Приказываю тебе говорить с нами языком нормальным, человеческим, а про всякие этикеты забыть! - тут я немного задумался и, придя к мнению, что уж совсем-то про этикет ему забывать не стоит, добавил, - временно, и лишь в общении с нами, друзьями Вашей прабабушки. Ясно?

Матвей согласно кивнул, а я, протянув руку, со скрипом придвинул кресло от соседнего стола и, поставив его рядом с собой, жестом пригласил его присаживаться.

Тот отчаянно замотал головой, но я был непреклонен.

-Садись! - цыкнул я, и Семёныч осторожно опустился на краешек кресла. А я тем временем обратился к его детям. - Родителю вашему приборы несите, пусть вместе с нами откушает. – Сказав это, я придвинул свою миску и уже безо всякого стеснения запустил в неё ложку.